Я сидела в больнице на кровати, белые стены, пикающая аппаратура, радио в коридоре, снующие врачи, а на руках у меня был этот долгожданный конверт. Со мной рядом сидела мама. Я говорила ей, что мне приснилось, будто я одеваю саму Екатерину Великую, а мой муж — граф Апраксин. Я смеялась, прижимая теплый и тяжелый сверток к груди.
Мама смотрела на меня внимательно, смеялась и гладила по голове, нашептывая, что такое тоже может быть. Мне вдруг стало очень грустно оттого, что Миша мне очень дорог, что он нужен мне, и я не согласна терять тот самый сон, вернее, ту его составляющую, где у меня была семья, где у меня есть сын. Меня гладили по голове и целовали в лоб. Мама шептала мне:
— Милая, теперь мы будем вместе всегда, я больше ничего не пропущу.
Я открыла глаза — передо мной сидел Миша. Было темно. Это наша с Мишей комната, это то самое время, и у меня есть ребенок — мысли мелькали как искры над огнем, возвращая к действительности. Роды, операция на руке, ночь, где я засыпала, как только отпускали схватки, момент, когда ребенок заплакал, и все…
— Миша, где…
— Машенька, милая не беспокойся, наш сын сладко спит рядом с тобой, — он говорил и морщился.
— А ты? Ты? Ты же не должен быть здесь, ты же… тебе же сделали операцию, у тебя, — я не могла собрать всю картинку сейчас воедино, и от этого становилось страшно. Посмотрела на другую сторону кровати. А там, обложенный подушками, спал туго спелёнатый кокон.
Розовые щечки, приоткрытый рот, милый носик. Я не верила в это чудо, но этот сон, именно он сбил все в моей голове. Так отчетливо видела маму, больницу, слышала песни по радио, звонок телефона в соседней палате, чувствовала, как она рада за меня. Часть меня скучала по прошлой жизни, бесспорно, но я помню и тот момент, когда испугалась, что больше не увижу Мишу.
— Миша, как доктор отпустил тебя? — я не могла найти, что сказать ему и как заставить уйти и лечь.
— Доктор заснул, а я проснулся вот в таком виде, прямо на столе. Не бойся, все со мной хорошо, они дали мне настойку, и боли нет пока, — он мотнул головой в левую сторону — рука была притянута к голому торсу, а поверх накинут халат. — Степан помог мне. Ходить я могу, не думай дурного. А то, что так исхудал, это не от болезни, это от тоски по тебе — кусок в горло не лез. Завтра велим напечь пирогов и заварить крепкий чай.
— И ты поднимался по лестнице? — я подтянулась выше на подушку и присела. Посмотрела на него внимательно — на его лице не было кровинки
— Голубушка моя, я прилягу здесь, уж больно там одиноко. Пожалуйста, разреши мне остаться с вами, — он аккуратно привстал и обошел кровать. Присел с другой стороны и кряхтя от боли, улегся на правый бок. — Как узнал, что ты начала рожать, забыл думать о своей руке. Да и чего она, рука — ерунда только. Голова на месте, ты рядом, сын у меня есть, больше и не нужно ничего, — глаза его слипались, видимо, дал ему доктор опия, вот под ним и пришел, а утром боли начнутся снова.