— И ветра нет, — добавляет Грим, уже погруженный в свои мысли. — Без ветра мы застряли. Запасы не вечны.
— Будем экономить, — говорит Сейбл. Его руки снова скрещены за спиной. — И ждать.
— И это еще не все, — продолжает Грим, его плечи напрягаются, когда он бросает на меня взгляд. — Эрис, это тебе рассказывать. Я почти ничего не помню.
Потому что его тень тоже была отделена от него.
Я вздыхаю и начинаю мерить каюту шагами. Я не знаю, что я сделала, как я это сделала и смогу ли повторить. Ложная надежда — опасная вещь, поэтому я подбираю слова очень осторожно, хотя в глубине души надеюсь, что это заставит Сейбла взглянуть на вещи иначе.
Я рассказываю им о Ларке.
Не обо всех деталях. Не о том, как Ларк дрожал в моих руках, или как страх терзал мои ребра, когда его тень отделилась от него. Я говорю им только то, что важно. Что его тень отделилась. Что он запаниковал. Что я пела для него, когда ничто другое не помогало, и что, каким-то образом, его тень потянулась к этой песне и вернулась в его тело.
Когда я заканчиваю, в каюте воцаряется тишина. Пугающая тишина.
— Я… — мой голос срывается. — Я была истощена после этого. Но страх перед тем, что могло пойти не так, не давал мне уснуть, пока… пока я не уснула.
Уснула с ним на балконе — эта правда остается невысказанной между нами, и мы оставляем ее в покое. Нам не нужно обсуждать все подробности.
Грим первым прочищает горло. — Это навсегда?
— По моим ощущениям, это было окончательно.
— Если это правда… — говорит Сейбл, тоже начиная мерить комнату шагами.
— Это может быть нашим исцелением, — заканчивает Грим, и оба их взгляда устремляются на меня. Надежда вспыхивает в глазах Сейбла, и оттуда, где он стоит у маленького круглого окна, солнце заставляет их искриться. Еще несколько часов назад он выглядел таким сломленным, словно действительно потерял всякую надежду на жизнь без своего проклятия. Возможно, я была к нему немного слишком сурова.
— Я не контролирую это, — говорю я, и эти слова слетают с моих губ, как признание. — Мой голос. Я не знаю, как использовать свою сирену песнь. Я никогда никого не подчиняла.
— Значит, будем практиковаться, — говорит он, подходя ко мне и останавливаясь прямо передо мной с улыбкой на лице. Что-то в том, что он находится так близко, заставляет меня поднять голову вопреки самой себе, притворяясь равнодушной. Серые глаза буравят мои, и, хотя прошло уже несколько часов, мои губы начинают покалывать при мысли о нашем поцелуе. При мысли о том, что это может повториться.
— Если уж мы здесь застряли, мы можем использовать это время с пользой. Ты будешь практиковаться, — улыбка трогает уголок его розовых губ. — И практиковаться ты будешь на мне, рыбка.