— Я по-другому не умею, — сказал папа. — Кривым путём — это единственный, который я знаю. Прямые пути — для тех, кого не учили воевать. — Он помолчал. — Но тыдошла . Сама. Я только… мешал и думал, что помогаю. Как обычно.

Он предложил мне локоть. Я взяла. И мы пошли — генерал и его дочь, два Ворона, у которых вместо инстинкта самосохранения гордость, а вместо умения говорить о любви — умение довести друг друга до свадьбы кривым путём, переругавшись по дороге.

— Пап, — сказала я на лестнице. — Не вздумай плакать.

— Вороны не плачут, — оскорбился папа.

— Знаю, — сказала я. — У нас вместо слёз гордость. Семейное.

— Вот именно, — сказал папа и предательски шмыгнул носом, что мы оба сделали вид, что не заметили.

* * *

А внизу стоял Игорь.

В костюме, в котором я его никогда не видела, — тёмном, идеально сидящем, без единой складки, как и всё, что он делает. Большой, спокойный, неподвижный — и при этом, я видела, я научилась видеть, волнующийся не меньше папы, просто прячущий это в свою привычную каменную неподвижность. Только руки его выдавали. Он держал их чуть напряжённее обычного. Я выучила его руки. Я по ним читаю то, чего не говорит его лицо.

Он смотрел, как я спускаюсь, и лицо у него было — не каменное.

Лицо у него было, как у человека, который полжизни строил оборону, держал стены, никого не подпускал, считал себя свободным и одиноким, — и вдруг увидел, как к нему по лестнице спускаетсяпричина , по которой все эти стены оказались не нужны.

Я подошла. Папа вложил мою руку в его — церемония, я знаю, но папа сделал это так, будто передавал не руку, а пост. Сдавал дежурство. Один человек, который меня берёг кривым путём, передавал меня другому, который научился беречь правильно — в трёх шагах, спрашивая «можно».

—Береги , — сказал папа Игорю. Коротко. По-генеральски. Приказ.

—Так точно , — сказал Игорь.

И папа, который тридцать лет отдавал приказы и ни разу не услышал «так точно» с такой интонацией, — кивнул, удовлетворённый, и отошёл к маме, которая уже плакала в три ручья и не скрывала, потому что мама не Ворон, маме можно.

* * *

Я не буду пересказывать саму церемонию. В моих любимых книжках свадьбу всегда описывают долго и со слезой, а мне неловко — я следователь, я не умею со слезой. Скажу коротко: мы поженились. Сказали то, что говорят. Обменялись кольцами — простыми, без камней размером с улику, мы оба такие не носим. Поцеловались — и тут, против всех традиций, первым былон . Впервые за всю нашу историю первым поцеловал он. Я потом сказала ему, что он нарушил наше разделение труда. Он сказал, что на свадьбе можно, что это особый случай, и что вообще он давно хотел хоть раз быть первым, просто я его всё время опережала.