И ни одна из этих ночей не была похожа на эту. Потому что во всех прежних я ждал, когда это кончится.

А сейчас я впервые поймал себя на том, что не хочу, чтобы объект выходил.

Это, кажется, называется как-то нехорошо. Я не буду это называть. Я просто посчитаю, что не выспался.

* * *

В час пятьдесят «Артур» вышел.

Я схватила Игоря за рукав — не специально, само вышло, рука сама нашла рукав, — и зашипела:

— Вон! Вон он! Я же говорила!

— Вы говорили, что он поедет, — сказал Игорь, заводя мотор без единого лишнего движения, мгновенно перестав быть тем, с кем я болтала про собак, и став тем, кто полжизни делает именно это. — Куда он поедет — мы ещё не знаем. Уберите руку, Варвара Андреевна, мне нужна передача.

Я убрала руку. С сожалением, которое не показала.

Мы поехали за ним — на расстоянии, аккуратно, грамотно; вёл Игорь так, что я залюбовалась, потому что хорошую работу я уважаю в любом исполнении. «Артур» петлял — привычно, на автомате, проверяясь, — но Игорь держался так, что ни разу себя не выдал.

И «Артур» привёл нас.

Не к новой жертве. Не к подельнику. Не туда, где творятся злодейства.

Он привёл нас к старой пятиэтажке на окраине, поднялся на третий этаж, и в окне зажёгся свет, и за занавеской мелькнул силуэт — он, но другой: без осанки, без разворота плеч, ссутулившийся, домашний. И через минуту в том же окне появился второй силуэт. Маленький. Сгорбленный. Старушечий.

— Мать, — тихо сказала я. — Это его мать.

Его слабое место. Его одно грязное — нет, не грязное; его одно настоящее пятно на вычищенном фасаде. Старушка-мать в пятиэтажке, к которой идеальный «Артур», владелец несуществующих виноделен, приезжает по ночам, сняв обаяние, как мокрый плащ.

Вот она, точка, которую он не маскирует.

Вот с чего я его и возьму.

* * *

Мы сидели и смотрели на освещённое окно, и я молчала — но уже другим молчанием, рабочим, в котором складывается дело.

— Сработало, — сказал Игорь наконец. Тихо. Без всякой иронии.

— Сработало, — сказала я.

— Ваш метод, — сказал он, — антинаучный, недоказуемый и взялся из книжки про собаку с тапком.

— Угу.

— Сработал.

— Угу.

Он помолчал.

— Извинение будет, — сказал он. — Без поклона. Поклоны я держу для публики.

Я повернулась к нему. В темноте машины, в свете далёкого фонаря, его лицо было совсем близко — ближе, чем я заметила, пока следила за окном. И смотрел он не на окно.

На меня.

И не было между нами в эту секунду ни афериста, ни дела, ни легенды про водителя, ни моего грифа «не моё, списать на работу». Была тёмная машина, два уставших охотника, общая маленькая победа — и расстояние, которое стремительно переставало быть приличным.