«Разные машины» и «ирод» легли в мою картину идеально. Я почти мурлыкала.

А потом во двор въехала одна из этих разных машин.

И из неё вышел не «Артур».

Из неё вышел другой мужчина — я его не знала, не из моих фото, не из дела, — и пошёл к тому самому подъезду с уверенностью человека, который тут не впервые. И я, вместо того чтобы тихо сидеть с золотой старушкой и доедать разведданные, сделала то, за что хороших следователей и убивают: пошла за ним. В подъезд. Потому что — а вдруг подельник, а вдруг сейчас всё и сложится, а вдруг я тут, прямо сейчас, размотаю весь клубок и приду к Игорю не с зацепкой, а с готовым делом и фразой «а я же говорила».

Тщеславие. Ещё одна вещь, которая у Воронов вместо инстинкта самосохранения. У нас вообще богатый ассортимент того, что заменяет здравый смысл.

* * *

В подъезде было темно и пахло кошками и чужой жизнью.

Мужчина поднялся на третий, я — следом, на пол-пролёта ниже, тихо, как умею. Он не пошёл в третью квартиру. Он остановился на площадке, достал телефон и стал ждать — а я застряла между этажами, потому что идти дальше было некуда, а уходить — поздно, шаги бы услышал.

И вот тут всё пошло не по плану.

Потому что снизу, от входа, хлопнула дверь, и поднялся ещё один. И я оказалась там, где следователь оказываться не должен ни при каких методах Донцовой: между двумя незнакомыми мужчинами в темном подъезде, без прикрытия, без страховки, и единственный, кто знал, где я, была золотая старушка, которая через час забудет, что вообще меня видела.

Тот, что снизу, поднимался. Тот, что сверху, обернулся на шаги. И я, зажатая между ними на пол-пролёта, в чужом подъезде, поняла с холодной ясностью, которая приходит слишком поздно: я влипла. По-настоящему. Не по-книжному, где сыщицу в последний момент спасает удачно подвернувшийся фонарный столб. По-настоящему.

— Девушка, — сказал тот, что снизу, нехорошим голосом, останавливаясь. — А вы тут к кому?

И я открыла рот, чтобы соврать что-нибудь блестящее.

И не успела.

* * *

Потому что входная дверь внизу хлопнула в третий раз — коротко, без скрипа, как хлопает дверь, которую открыл человек, умеющий открывать двери тихо, — и по лестнице, не торопясь и очень быстро одновременно (я до сих пор не понимаю, как так можно), поднялся Игорь.

Он не сказал ни слова тем двоим. Он вообще на них почти не смотрел. Он смотрел на меня — и от этого взгляда мне стало страшнее, чем от обоих незнакомцев, потому что в этом взгляде была не злость. В нём был ужас. Тот самый, который человек испытывает, увидев близкого на краю.