— Что-нибудь, — говорил Игорь.

— Он у нас остроумный, — пояснял Кирилл сочувственно. — Просто экономно. Раз в час одна шутка. Берегите, не транжирьте.

Я смеялась.

Я ничего не могла с собой поделать — я смеялась весь вечер, потому что это было смешно, и тепло, и потому что я давно, очень давно не сидела за столом, где меня не боятся, не подозревают и не пытаются мне ничего продать. Где надо мной по-доброму смеются и сватают меня за молчаливого человека-крепость, и это, оказывается, самое уютное чувство на свете — когда тебя сватают люди, которым ты не безразлична.

Я к такому не привыкла. У меня дома сватовство выглядит как папина фраза «Варвара, тебе тридцать два» с интонацией обвинительного заключения.

* * *

В какой-то момент я улизнула на кухню — отдышаться от собственного счастья, оно меня пугало больше засад.

На кухне обнаружилась Соня. Она не сватала. Она резала торт с видом человека, которому есть что сказать, и который скажет это ровно один раз.

— Они шумные, — сказала Соня, не оборачиваясь. — Не обращай внимания на форму. Содержание у них правильное.

— Какое содержание? — спросила я осторожно.

— Они тебя уже выбрали, — сказала Соня. — Это редко. Эти люди никого не пускают близко. Слишком много пережили вместе. А тебя пустили за один обед. Значит, увидели своё.

Она повернулась. Посмотрела на меня тем самым считывающим взглядом, но теперь в нём не было оценки — было узнавание.

— Я тебя понимаю, — сказала она. — Лучше, чем ты думаешь. Я тоже жила так, будто меня нельзя любить. Будто я для дела, а не для жизни. Будто если кого-то подпустить — это слабость, которая тебя погубит. — Она помолчала. — Это не слабость. Я очень поздно это поняла. Чуть не слишком поздно.

— Я не понимаю, о чём вы, — сказала я. Соврала. Профессионально.

— Понимаешь, — сказала Соня мягко, ровно так, как я говорю «понимаете» подследственным, которые всё прекрасно понимают. — Просто ещё не готова подшить к делу.

Я уставилась на неё.

— Откуда вы…

— Это моя фраза, — сказала Соня и улыбнулась. — В смысле — выражение в этом духе. Мы тут все так разговариваем. Профессиональная деформация. Иди в зал, Варя. И перестань так держать оборону. Я десять лет держала. Знаешь, что в итоге? Устала. И сдалась. И это было лучшее, что я сделала.

* * *

Я вернулась в зал.

Игорь по-прежнему сидел на отведённом ему стуле, окружённый, обстреливаемый, обложенный со всех сторон, и держался с тем тихим достоинством, с каким, наверное, держат осаждённую крепость, в которой кончилась вода, но не кончилась гордость.

Он поймал мой взгляд. И в его лице — на два миллиметра, на те самые, которые я научилась читать лучше протоколов, — мелькнуло что-то вроде «спасите меня» и одновременно «но если что, мне тут не так уж плохо».