Я лежала, смотрела в потолок и медленно осознавала масштаб катастрофы.

Где это видано. Где, я вас спрашиваю, это видано, чтобы Варвара Андреевна Ворон — следователь, дочь генерала, женщина, которая на свиданиях (в те редкие геологические эпохи, когда они случались) держала дистанцию строже, чем конвой держит подследственного, — сама, добровольно, первая бросилась на мужчину в подъезде, как будто это последний мужчина, отгружаемый в этом районе.

Я не бросаюсь на мужчин. Это мужчины должны бросаться на меня и пугаться на полпути — таков естественный, веками отлаженный порядок вещей в моей личной жизни.

А я взяла и всё сломала. Своими руками. Точнее, своим ртом.

* * *

Я попыталась посмотреть на это профессионально. Как на чужое дело.

«Гражданка В., — сказала я себе строго, — находясь в состоянии аффекта, вызванного выбросом адреналина после инцидента в подъезде, совершила действие, которое в нормальном состоянии не совершила бы. Действие квалифицируется как… как…»

Как поцелуй, гражданка В. Давайте называть вещи своими именами, вы же это любите. Вы его поцеловали. Долго. С чувством. И вам понравилось. И — вот это самое страшное место протокола — вы бы сделали этоснова .

Я застонала и накрылась подушкой.

Под подушкой лежала книжка с собачкой на обложке. Я достала её, открыла наугад — нужен был совет от профессионала, — и попала на сцену, где героиня тоже целовала следователя в самый неподходящий момент. «Это была ошибка, — думала героиня. — Прекрасная, непоправимая ошибка».

— Спасибо, Дарья, — сказала я книжке. — Очень помогла. Прямо вынула из меня душу и положила на страницу.

Книжка скромно умолчала, что делать дальше. Книжки всегда умалчивают самое нужное. Как и мужчины.

* * *

Потому что — и это была вторая катастрофа дня — Игорь молчал.

Со вчерашнего вечера. Ни звонка. Ни сообщения.

Ничего.

Я, разумеется, тоже не писала — потому что я уже сделала первый шаг (см. выше, подъезд, ворот, позор), и теперь, по всем законам жанра, божеским и человеческим, шаг был за ним. Я своё отшагала. Я отшагала за весь следующий год вперёд. Теперь его очередь.

Он не шагал.

И я, взрослая женщина, следователь, гроза Гнидиных, провела первую половину дня, занимаясь тем, чем занимаются шестнадцатилетние: я смотрела на телефон. Клала его экраном вниз. Брала снова. Проверяла, не отключился ли звук. Звук не отключался. Телефон работал прекрасно. Молчал тоже прекрасно.

— Это унизительно, — сказала я телефону.

Телефон промолчал, солидарно с Корсаковым.

* * *

К обеду я взяла себя в руки тем единственным способом, которым умею, — закопалась в дело. Дело меня ещё ни разу не предавало. В отличие от собственного рта.