Первое: он не пропал. Он думал. Молчал и думал — он всё делает молча, я уже знаю.

Второе: он сделал шаг. По-своему. По-корсаковски.

Не «нам надо поговорить», не «давай обсудим вчерашнее» — а «вторник?», что на его языке, я уже начинала понимать этот скупой диалект, означало: «я никуда не делся, я рядом, и я по-прежнему с тобой в одной машине, в одном деле и, кажется, в одной истории, просто не умею про это словами, поэтому давай через дело — дело это то, в чём мы оба смелые».

Третье, и главное: я расшифровала «вторник?» как объяснение в чувствах — и это означало, что я окончательно, бесповоротно пропала. Потому что нормальный человек видит в «вторник?» вопрос про вторник. А я увидела целое признание. Влюблённый следователь — это профессиональная катастрофа. Я начинала читать уликив свою пользу .

Я набрала ответ. Стёрла. Набрала снова. Стёрла. Боже, я редактировала ответ из одного слова, как будто от него зависел приговор по особо тяжкому.

В итоге написала:

«Вторник. Заеду за тобой. За руль не пущу».

И, выдохнув, добавила, потому что не смогла удержаться, потому что я Ворон, а у Воронов вместо тормозов — то самое, что заменяет инстинкт самосохранения:

«И мы не будем обсуждать подъезд».

Ответ пришёл через минуту. Тоже короткий. Но я уже научилась читать его миллиметры даже в буквах.

«Не будем. Пока».

«Пока».

Я смотрела на это «пока» и улыбалась в пустой квартире, как дурочка, держа телефон обеими руками.

Потом спохватилась, что улыбаюсь, как дурочка, оскорбилась за себя, положила телефон экраном вниз — и продолжила улыбаться уже без телефона, что было, объективно, ещё глупее.

* * *

В тот вечер я записала в дело две вещи.

В рабочую папку: «Вторник — встреча с „Артуром“. Корсаков страхует. Параллельно — готовить засаду у матери (день вычислить по слежке: ездит бессистемно)».

И в ту, другую, внутреннюю папку, которая у меня в последнее время распухла так, что не закрывалась, — папку под грифом «не моё, списать на работу», в которую я складывала всё, что не хотела признавать:

«Списать на работу больше не выйдет. Дело о брачном аферисте официально переквалифицировано. Теперь это дело о том, что я, кажется, влюбилась в человека, который отвечает на поцелуй словом „вторник“ и считает это достаточным.

И самое позорное: мне этого достаточно».

Подшила. Закрыла папку.

Папка не закрылась. Слишком толстая стала.

Прямо как у того афериста — вычищено всё, кроме одной точки, которую не спрятать.

У меня этой точкой был двухметровый молчун, который пишет «вторник?» вместо «я тоже».

И, как и мой аферист, я очень надеялась, что по этой точке меня никто не вычислит.