— Корсаков, — сказала я, потому что от нежности у меня всегда включается дерзость, это защитный механизм. — Ты так сентиментален. Кто бы мог подумать. Танк с домиком у озера.

— Никому не рассказывай, — сказал он серьёзно. — Подорвёшь мою репутацию.

— Твоя репутация уже подорвана, — сказала я. — Ты читаешь Донцову и переживаешь за садовника. Домик у озера — это уже мелочь на фоне.

* * *

День был — как из чужой, хорошей жизни, в которую меня случайно пустили по чужому билету.

Мы гуляли вокруг озера, и я впервые за много лет никуда не спешила. Он показал мне места — где рыба, где он мальчишкой (оказывается, он сюда ездил ещё ребёнком, к деду) тонул и его вытащили, где растёт черника. Он разговаривал. Не как обычно — скупо, по делу, — а просто. Рассказывал. Я слушала этот редкий, низкий, неторопливый голос и понимала, что коллекционирую каждое слово, потому что таким — открытым, говорящим — его не видел, кажется, никто.

Я тоже рассказывала. Про папу-генерала, про детство в гарнизонах, про то, как в восемь лет решила стать следователем, прочитав — да, угадайте что — первый в жизни детектив, и как папа сказал «это не профессия для девочки», и как я с тех пор живу назло этой фразе. Он слушал. Он умеет слушать так, что хочется вывернуть себя наизнанку, — и я выворачивала, и не боялась, впервые не боялась, что меня прочитают и используют. Потому что этот читал — и не использовал. Этот читал, чтобы знать. Чтобы беречь.

— Знаешь, что самое странное? — сказала я, когда мы сидели на старых мостках, свесив ноги к воде. — Я всю жизнь думала, что любовь — это слабость. Что подпустить человека — значит дать ему оружие против себя. Меня так папа учил, хоть и не словами. И я так жила. А с тобой… — я поискала слова, я, которая словами зарабатывает на жизнь. — С тобойне страшно дать тебе оружие. Потому что я вижу, что ты его не применишь.

Он долго молчал. Смотрел на воду.

— Я полжизни был чужим оружием, — сказал он наконец. — Меня применяли. Я был хорош в этом, поэтому меня применяли часто. И я поклялся, что больше никогда — ни в чьих руках, ни сам ни в чьих. Свобода, помнишь. — Он повернулся ко мне. — А с тобой я первый разне против быть в чьих-то руках. Втвоих . Это, Варя, страшнее всего, что со мной делали. И лучше всего.

Я не нашлась что ответить. Я, которая всегда находит.

Поэтому я просто его поцеловала. Сновапервая . Я, кажется, окончательно смирилась, что в этой паре первой целую я, а он первым говорит страшно-важные вещи. Разделение труда. Каждый делает то, что у него получается.