Сачком в этот вечер работала я.

Пришла я, правда, в четверг — просто потому, что сегодня был четверг, а ждать у меня терпения нет с рождения, о чём вам с удовольствием доложит мой папа-генерал. Это, как выяснится через полчаса, была ошибка. Но об ошибке мне сообщит человек, от которого я меньше всего хотела что-либо выслушивать.

Так обычно и бывает: правду тебе говорит ровно тот, кого ты бы с радостью не слушал никогда.

* * *

Попасть внутрь оказалось делом техники и одного звонка не самому приятному человеку, который был мне должен. К восьми вечера я стояла в зале на каком-то очень высоком этаже, с бокалом минералки, замаскированной под шампанское, в единственном своём приличном платье, и осматривала пруд.

Платья я, к слову, ненавижу. Платье — это форма одежды, в которой нельзя ни бежать за подозреваемым, ни сесть нормально, ни спрятать на себе ничего тяжелее помады. В платье я чувствую себя засланной не на ту планету. Но в кустах сирени аферистов не ловят — аферистов ловят вот в таких залах, где пахнет деньгами и враньём, и где, чтобы сойти за свою, надо надеть то, в чём ты себе самой не нравишься.

Зато у меня был план. Гениальный, как обычно. Я подсмотрела его — не скрою — у одной сыщицы, которая прикинулась богатой вдовой и вычислила жулика по тому, как жадно он смотрел на её часы. Часы я надела мамины, настоящие, дорого кричащие. Я была морально готова к тому, что на них будут смотреть.

Я не была готова к тому, на что наткнусь сама.

* * *

Я обходила зал по краю — привычка, по краю всегда видно больше, — и на втором круге упёрлась взглядом в дальнюю стену.

У стены стоял мужчина.

Высокий. Широкий. Очень неподвижный. С бокалом, к которому он за весь вечер, кажется, так и не притронулся.

Стоял он вполоборота к окну, в котором горел вечерний город, — и при этом, я голову готова была дать на отсечение, держал в поле зрения весь зал, дверь и меня заодно. Я узнала эту повадку мгновенно, всем телом, ещё до того, как узнала лицо. Так стоят только люди определённого ремесла: те, кто всю жизнь следит, чтобы никто не зашёл им за спину.

А потом он чуть повернул голову — ровно настолько, чтобы поймать меня, — и я узнала и лицо.

Игорь Корсаков.

«Ну конечно, — подумала я. — Конечно. В целом городе одна башня, в башне один зал, в зале одна стена — и у этой стены, естественно, он. Вселенная, ты даже не стараешься. Ты прямо в открытую надо мной работаешь».

* * *

Я подошла. Потому что не подойти — значит признать, что я его испугалась, а это противоречит и должности, и фамилии.

— Корсаков, — сказала я.