Но то было другое! И принять было много легче, потому что изменилось всё вокруг. А тут — Россия…
Я раньше неплохо знала историю, наверное, как и все, кто по роду своей деятельности имел отношение к культуре. Но теперь мне казалось, что это как будто новое перемещение, я чувствовала одновременно панику, предвкушение и страх.
Екатерининские времена…Это была новая культурная эпоха не только для меня сейчас, но и для России. Новая русская национальная литература, русская национальная школа живописи, архитектуры, музыки…
А для меня — история моей страны.
Вчера я долго не могла заснуть — тревожилась, как пройдёт контроль на таможенной границе. А вдруг пойдёт что-то не так?
В общем, когда я проснулась, было уже позднее утро. Рывком поднявшись с постели, я глянула в окно и тут же поняла — мы дома. Это даже невозможно было объяснить. Пейзаж почти не изменился, правда, вдалеке темнело пятнышко с различимыми тёмными очертаниями приземистых крыш на фоне жемчужно-серого неба. Над крышами курились тонкие кружевные ленты дымков. Деревенька была далеко, её описание в деталях мне подсказывало, скорее, воображение, чем глаза. Которые к тому же наполнены были сейчас слезами.
Я повернулась к Софи. Та читала что-то, шевеля губами и наморщив лоб.
— Софи, мы приехали? — дрогнувшим голосом спросила я.
Та рассмеялась и закрыла книгу.
— Ну еще не совсем, мадемуазель, но границу миновали. Да, мы в России!
Я завопила, как команч, и прыгнула ей на шею, забыв о своей больной ноге и приличиях.
Впрочем, Софи радовалась не меньше меня. Конечно, не столько тому, что мы в России, а скорее тому, что долгая дорога, порядком измотавшая нас, подходила к концу.
Дормез немного замедлил ход и мы поняли, что к нам сейчас кто-то явится с визитом. Я поспешно вернулась под одеяло.
Дверь распахнулась и влетела Машенька. Растрепанная, раскрасневшаяся. Она смеялась и плакала одновременно. Ну что за чудо моё! Маша кинулась на колени перед моей кроватью и стала целовать край одеяла.
— Мамзеля моя дорогущая! Да чтобы вы счастливенька и здоровехонька были всю жизнюшку! Чтобы Богородица вас, как свою кровинушку, оберегала!
— Маша, Маша, ты что, милая, встань! — однако я понимала, что чувствовала эта девушка, и невольно тоже заливалась слезами.
— Мадленушка, мамзеля моя! Я же до последней капельки тряслась, пока не проехали полицаев энтих дорожних! А ну как вдруг чего бы удумали, да как лишний груз нас бы отобрали! Ой, боялась яаааа! — Мария еще немного пораскачивалась, потом утёрла концами платка рот и успокоилась.
Софи, проникнувшись этой сценой демонстрации «таинственной русской души», тоже утирала слёзы. Маша глянула на неё и вдруг прыснула со смеху: