Вот оно — вот то, чего мне недоставало. Вот такого малюсенького сердечка. Человека, которого можно любить, о котором можно заботиться. Именно поэтому захочется возвращаться домой. Ведь никакие стены не позволят получить этой радости, даже задрапированные в самые дорогие шелка!
— А теперь, иди умываться, и за ужином ты расскажешь мне все, что случилось. Что будем делать дальше — мы уже придумали, нам с тобой нужно в деталях помечтать — как мы будем жить. Иначе без мечты нечему будет сбываться, правда? — спросила с я улыбкой, повернув к себе зареванное личико.
— Правда, мамзель, — ответила Козетта и побежала к умывальнику. Долго плескалась там, задерживала дыхание, чтобы перестать всхлипывать, сморкалась, чтобы заложенный от плача нос начал дышать.
Я, не торопясь, расставила на столе тарелки, кружки, разложила еду и, пока ждала ее, из шелковой ленты скрутила небольшую розу, какие делали все еще в школе, готовясь к параду 9 мая.
— Ух ты, как настоящая! — прошептала Козетта, усаживаясь на свое место. — Можно я ее потрогаю?
— Конечно, бери, она твоя, только ее нужно еще прошить для крепости.
— Вы умеете шить? Вы, что ли, портниха? — мне показалось, что в слова девочки мелькнуло разочарование.
— Не только шить. Я еще умею рисовать то, что потом шьют другие швеи. Одежду, шляпки, сумочки и перчатки. Как тебе такое? — я старалась пока уйти от разговора о ее прошлой судьбе, чтобы она вновь не начала плакать, но она решила начать этот разговор сама, а я лишь подкладывала ей еду, улыбалась и иногда гладила по голове.
— Моя мама тоже шила много вещей, она одевала и меня, и папу, и себя иногда, — при словах о родителях она останавливалась, словно свыкаясь с каким-то горем, потерей, которую еще не пережила. Говорила сначала так, словно все еще хорошо, все как прежде.
— А потом?
— А потом папу убили, и мама заболела. Мы долго сидели в квартире, что арендовали, мы не отпирали дверь, а потом ее сломали и нас выгнали — нам нечем было платить. А мама не могла идти. И один человек отвез нас на другую улицу, где можно лежать прямо у дороги. Через две ночи мама умерла, а я не верила и лежала с ней. Холодно было очень, — она перестала жевать, и я подвинула ей кружку. Она аккуратно отпила и продолжила:
— Потом подъехали люди, завернули маму в мешок, и закинули в телегу. А меня увезли в тот дом, ну, знаете… такой… Где нужно ночевать с мужчинами. И за это хозяйка будет меня кормить, и мне будет где спать…
У меня волосы зашевелились на затылке. Я уже была в шоке, но боялась продолжения ее рассказа, боялась того, чего она вряд ли могла миновать.