Поэтому я выживаю, день за днем, цепляясь за последние крохи доверия, которые я еще питаю к морю.
Сегодня вечером команда празднует возвращение домой под безоблачным небом. Импровизированный стол тянется от грот-мачты к носу корабля, и почти вся команда собралась там, поет, ест и делится историями. Как и в большинство вечеров, я ем неподалеку, примостившись на бочке или низком табурете. Меня никогда не приглашают присоединиться, поэтому я и не пытаюсь. Вместо этого я наполняю кружки и отношу пустые тарелки на нижнюю палубу. Вернувшись после последнего рейса, я сажусь на свое место — бочку — и проглатываю сухой кусок хлеба. Сегодня мне везет: на нем нет плесени.
— Эрис!
Я резко вскидываю голову. Грим сидит в дальнем конце стола, машет мне рукой и указывает на свободное место рядом с собой.
— Иди поешь.
Я хмурюсь и оглядываюсь по сторонам, на секунду задумываясь, не появилась ли на корабле каким-то чудом еще одна женщина, которую я не заметила. Убедившись, что он обращается именно ко мне, я встаю и направляюсь к нему; подол моего платья метет палубу, а теплый ветер тянет ткань за мной. Я перелезаю через скамью и втискиваюсь в узкое пространство рядом с ним, игнорируя косые взгляды.
— Спасибо, — шепчу я, чувствуя, как щеки заливает краска, когда понимаю, что он, должно быть, специально освободил для меня место.
— Пустяки, — бурчит он, но я все равно улыбаюсь.
Он щедро наваливает порцию из центральной миски на пустую тарелку и пододвигает ее ко мне. — Ты же сплошная кожа да кости. Ешь.
— Спасибо, — снова бормочу я, внезапно чувствуя застенчивость. Я ем быстро, позволяя голоду победить остатки гордости. Грим посмеивается рядом со мной, но не комментирует.
Затем кто-то трогает меня за плечо.
За спиной стоит Ларк, держа в руках тарелку с целой жареной рыбой. От одного только запаха у меня текут слюнки. Я давно не ела свежей рыбы.
— От капитана, — бормочет он, вкладывая тарелку мне в руки, прежде чем тут же скрыться в толпе.
Я ставлю тарелку, чувствуя, как внутри закипает раздражение. Сейбл сидит во главе стола, его взгляд на мгновение встречается с моим. Челюсть сжата, губы — тонкая линия, на верхней части груди дергается мышца, прежде чем он переводит взгляд на свою нетронутую еду. Скорее всего, это его жалкая попытка загладить вину за то, что он сделал. Либо он просто не хочет, чтобы я рухнула посреди палубы. Кто тогда будет вызывать Глим? Какая трагедия, правда?
И все же я киваю ему в знак благодарности. Грим что-то бормочет рядом, но я не разбираю слов: я беру рыбу обеими руками и начинаю разрывать ее своими острыми клыками. Самое вкусное я оставляю на потом — голову. Проглотив и ее, я облизываю пальцы, и с моих губ срывается тихий стон.