На чём меня взять: вот этим и взять. Ею. Уже взяли. Дело закрыто, подозреваемый сознался, подпись прилагается.

Я, человек, который читает всех до дна и за это спокойно живёт, прочитал самого себя — и впервые за долгое время предпочёл бы, чтобы прочитанное оказалось ошибкой.

Не оказалось.

Я не ошибаюсь в чтении. Это и спасало меня всю жизнь, и портило её.

* * *

Я не лёг и в ту ночь. Сварил кофе, открыл всё, что нарыл про «Артура», и стал думать не как влюблённый идиот — это я себе запретил отдельным приказом, — а как профессионал.

А профессионал говорил ясно: эту женщину нельзя пускать к этому человеку одну. Ни на одно свидание. Никогда. Не потому что она плохой следователь — она отличный. А потому что хороший следователь и хороший боец — это разные профессии, и в комнате с серьёзным зверем нужен второй, тот, кто смотрит не на улики, а на руки.

Руками в этой паре буду я.

Я решил это твёрдо, по-военному, как решал когда-то выходы на задачу. И тут же, следом, поймал себя на маленьком, позорном, человеческом.

Яобрадовался .

Я нашёл профессиональный предлог быть с ней рядом — и обрадовался ему, как мальчишка, которому разрешили то, чего он сам себе разрешить боялся. «Это работа, — сказал я себе. — Я обязан. Я страхую. Ничего личного».

Я полжизни вру другим по долгу службы и делаю это хорошо.

Себе врать у меня выходит куда хуже. Видимо, не хватает практики. Себе я обычно говорю правду — это, в сущности, единственный человек, которому я её говорю.

Но в то утро я сделал исключение. Сказал себе «ничего личного» и почти поверил.

Почти .

* * *

Под утро, перед тем как всё-таки лечь на пару часов, я поймал себя на том, что улыбаюсь в пустой кухне. Один. Без причины. Точнее, с причиной, но я отказывался её называть даже наедине с собой.

Я вспомнил, как она в час ночи на полном серьёзе доказывала мне превосходство литературной собаки над реальной кинологией. Как загорается, когда спорит. Как держит лицо, когда блефует, и как чуть-чуть, на пару миллиметров, это лицо её выдаёт, если знать, куда смотреть. А я уже знал, куда смотреть. Я выучил, куда смотреть, быстрее, чем сам заметил, что учу.

Если бы кто-то сказал мне год назад, что я, Игорь Корсаков, буду в шесть утра сидеть на кухне, разбирать досье на брачного афериста и улыбаться, вспоминая, как женщина-следователь рассказывала мне про собаку с тапком, — я бы решил, что человек меня с кем-то путает.

Меня и правда с кем-то путали.

С тем, кем я, оказывается, был всё это время под своей бронёй — и о ком сам не знал, пока в мой угол не вошла проблема с чёрным каре и не начала, не спросясь, считать мои миллиметры.