— И как вам? — спросила я. — Методика.

Он помолчал. Серьёзно, основательно, как взвешивают показания.

— Антинаучно, — сказал он наконец. — Недоказуемо. Половина выводов держится на совпадениях, которые в жизни не совпадают. Сыщица рискует так, что её бы уволили в первый же день, а лучше — посадили для её же безопасности. — Пауза. — Я прочитал за ночь. Потом ещё одну. Сейчас читаю третью.

— ТРЕТЬЮ?!

— Они затягивают, — сказал он мрачно, как сознаются в зависимости. — Это, я считаю, тоже непрофессионально. Но я уже не могу остановиться, мне нужно узнать, кто отравил садовника.

Я смотрела на этого огромного, серьёзного, каменного человека, который посреди моей кухни, с туркой в одной руке и «Гадюкой в сиропе» в другой, признавался, что не может бросить иронический детектив, пока не узнает, кто отравил садовника, — и понимала, что вот теперь точновсё .

Что вот этого — мужчину, который, чтобы понять меня, тайно прочитал три книжки, которых стыдятся, и втянулся, и переживает за садовника, — я не смогуразлюбить уже никогда, как бы ни старалась, а я дажене собиралась стараться .

* * *

— Садовника отравила экономка, — сказала я. — Из ревности. Это в конце.

Он посмотрел на меня с таким искреннимвозмущением , что я чуть не упала с табуретки.

— Зачем, — сказал он. — Я же не дочитал.

— Простите, — сказала я, давясь смехом. — Не сдержалась. Профессиональное. Я всегда называю убийцу первой, это мой главный недостаток как собеседника.

— У вас много недостатков, — сказал он, ставя турку на плиту.

— Спасибо.

— Это был комплимент, — сказал он. — Я их коллекционирую. Ваши недостатки. У меня уже целая… — он покосился на ящик, — целая полка. Под гречкой.

И вот тут я поняла, что Игорь Корсаков, оказывается, умеет шутить не только сухо и насмерть. Он умеет шутить ещё и нежно. А это, я вам скажу, самое опасное оружие из всех, что я встречала за десять лет службы. На него нет ни брони, ни протокола, ни папки под грифом «не моё».

Мы пили кофе из турки на моей кухне в час ночи, спорили о том, могла ли собака отличить тапок убийцы (он по-прежнему считал, что нет; я по-прежнему знала, что да), и я впервые за всю свою взрослую, гордую, одинокую жизнь не прятала свою собачку на обложке.

Я её, наоборот, демонстрировала.

И человек напротив не смеялся.

Он спорил по существу. А это, если разобраться, и есть любовь — когда человек не смеётся над твоей глупостью, а спорит с ней по существу, потому что отнёсся к ней всерьёз, потому что отнёсся всерьёз к тебе.

Дарья бы это записала. И я записала. В папку, которая давно не закрывается.