И страх вернулся.Весь, сразу , с процентами за годы простоя.

Самое обидное: вернулся он в худший момент. Через несколько дней Варя собиралась брать афериста на передаче денег. Человека, которого я — я, читающий всех насквозь, — не смог прочитать до конца. Человека, который, по моим ощущениям, был куда серьёзнее, чем считало следствие, чем считала даже она.

И моя любимая женщина, гордая, упрямая, бесстрашная до глупости, собиралась выйти на этого человека. По протоколу, да. С отделом, да. Но я знал цену протоколам. Я слишком много раз видел, как протоколне успевает .

* * *

Я попробовал поговорить с ней об этом. Один раз. Аккуратно.

— Эта передача, — сказал я как-то вечером, максимально нейтрально. — Расскажи, как планируешь. Где, кто страхует, какой отход.

Она рассказала. Толково, грамотно — она профессионал, не отнять. Место людное, отдел рядом, сигнал, группа захвата на подстраховке. Всё по уму.

— А если он почует? — спросил я. — Если в последний момент что-то пойдёт не так?

— Тогда я импровизирую, — сказала она. — Я хорошо импровизирую. У меня и план есть на этот случай.

— Из Донцовой? — спросил я с подозрением.

— Из опыта! — оскорбилась она. — Хотя… там была похожая ситуация, у Дарьи, она тогда…

— Варя.

— Что?

— Пообещай мне одну вещь, — сказал я. — Если что-то пойдёт не так — ты не геройствуешь. Не импровизируешь. Не лезешь. Ты отходишь, а беру его я.

И вот тут она посмотрела на меня так, что я понял: я сказал что-то не то. Я не понял, что именно. Я просто увидел, как у неё в глазах что-то закрылось — то самое, что обычно открыто только мне.

— Ты? — переспросила она тихо. — Это моё дело, Корсаков. Моё. Я его веду три месяца. Я его раскопала, я вычислила мать, я довела афериста до передачи. А ты предлагаешь, чтобы в финале его «брал ты»?

— Я предлагаю, чтобы ты была в безопасности, — сказал я. И, как последний дурак, добавил: — Я просто хочу тебяуберечь .

* * *

Я понял, что наступил на мину, но не понял, на какую.

Я же хотел как лучше. Я всю жизнь берёг людей — это моя профессия, моё единственное умение, единственный способ любить, который я знаю. Беречь — значит закрывать собой, выводить из-под удара, брать опасное на себя. Так я понимал любовь. Так меня научили: любишь — прикрываешь.

Я не знал тогда, что для неё «я хочу тебя уберечь» звучит не как «я тебя люблю».

Что для неё это звучит как папин голос. Как «это не профессия для девочки». Как «полевая работа не для тебя». Как все те, кто всю жизнь решал за неё, что ей можно, а что опасно, и отодвигал её от её собственной жизни, прикрываясь заботой.