Я была собрана, спокойна и почти счастлива. Дело шло к развязке, в личной жизни творилось небывалое, я даже с папой на прошлом обеде не поругалась — он молчал как-то подозрительно, но я списала это на то, что он наконец смирился.

Я зря списала. Когда мой папа молчит подозрительно — это не значит, что он смирился. Это значит, что он перешёл кактивным действиям .

Я узнала это в среду. И мир, который последние недели был таким тёплым, дал первую трещину.

* * *

В среду меня вызвал начальник.

Полковник Седых — мужик неплохой, но из той породы, что больше всего на свете боится, чтобы «не было неприятностей». Он усадил меня, помялся, поперекладывал бумажки и наконец выдал то, ради чего вызвал:

— Ворон. Тут такое дело. По аферисту твоему… Я думаю передать захват другой группе. А тебя — вывести. Координировать будешь, из штаба.

Я не сразу поняла. А когда поняла, у меня внутри похолодело.

— Вывести? — переспросила я. — Меня? Смоего дела? За три дня до захвата, который я три месяца готовила?

— Так оно… для твоей же безопасности, — сказал Седых, не глядя мне в глаза. — Фигурант, говорят, серьёзнее, чем по бумагам. Опасный. Зачем тебе рисковать. Пусть мужики возьмут, а ты…

— «Говорят»? — перебила я. — Кто говорит, товарищ полковник? Кто вам сказал, что он опаснее, чем по бумагам?

Седых замялся. И вот по тому, как он замялся, я всё поняла. У меня профессия такая — понимать по тому, как мялись.

— Поступила информация, — сказал он уклончиво. — По линии… по линии, которой я доверяю.

— По генеральской линии, — сказала я ровно. — Мой папа вам звонил.

Седых не ответил. Что было ответом.

* * *

Папа. Генерал Ворон. Который «навёл справки». Который «везде агентура». Который тридцать лет умел одним звонком решать вопросы — и теперь решил вопрос меня. Снял с дела одним звонком старому сослуживцу. Ради моей безопасности. Не спросив. Через мою голову. Как всю мою жизнь.

Я вышла из кабинета Седых, держа спину прямо, потому что Вороны не сутулятся даже когда им втыкают нож, и думала только об одном: я ему этого не прощу. Папе. Это уже слишком. Это уже даже для него слишком.

Из управления я вышла и набрала папу прямо на улице, не дойдя до машины. Руки тряслись. У Воронов вместо инстинкта самосохранения гордость, я уже говорила, а у оскорблённой гордости Воронов вместо тормозов — вообще ничего.

— Ты позвонил Седых, — сказала я вместо «здравствуй».

— Здравствуй, дочь, — сказал папа невозмутимо. По голосу было слышно, что он не раскаивается ни на секунду. Папа вообще не умеет раскаиваться, это не предусмотрено его конструкцией.