Мама суетится на кухне, раскладывает из контейнеров нарезанные фрукты и мини-бутерброды. Папа нервно щёлкает каналы на огромном чужом телевизоре.
Узнаваемый и ритмичный звонок в дверь на несколько секунд нарушает приготовления.
Звонкий голос Арины распространяется по прихожей. Розовое кашемировое пальто мелькает в проходе. Стойкий цветочный запах духов моментально вызывает тошнотворный ком.
— Всем привет! Сонь, родная, как ты? — она влетает в комнату как торнадо, целует в щёку маму, меня, а потом наклоняется ко мне, и я замечаю свежий, розово-багровый засос.
— Ой, — вскрикивает, прикрывая это место ладонью, когда мама смущенно улыбается. — Дурацкая аллергия на новую подушку. Или клопы. Представляете? Всю ночь не спала!
Мама, стоящая чуть позади, смеётся.
— Ариш, надо было позвонить, я бы тебе мазь привезла.
— Да не страшно, тётя Ира! — Арина отмахивается, перебрасывая шелковистую прядь темных волос на один бок. — Ночь была такая… интересная. Даже без сна не жалко.
Она ловит мой взгляд в зеркале, растягивая губы в белоснежной улыбке.
— Молодёжь, — вздыхает мама, чуть покачивая головой. — Развлекаетесь. Наш жених, вон, наоборот, наверное, как солдат перед присягой — выспался, подготовился. Мужик серьезный.
— О, тётя Ира, вы не представляете, насколько он… серьёзный, — делая многозначительную паузу, поправляя в моих волосах прядь. — Но у серьёзных мужчин, знаете ли, бывает… очень плохо с самоконтролем. Особенно под утро. Когда устали. И хочется забыться.
Каждая её фраза — отточенная стрела. «Не спала». «Интересная ночь». «Плохо с самоконтролем». «Под утро». «Забыться». Она не называет имён. Не говорит прямо. Она рисует картину. И картина эта складывается в моей голове с пугающей чёткостью: его отсутствие всю ночь, его тихий возврат под утро, её сияющий вид, её засос, её намёки, адресованные мне в зеркало.
Визажист продолжает скользить кисточкой по моему лицу. Мама, не уловив подтекста, продолжает улыбаться.
— Ну, главное, что у нашей Сонечки жених — человек слова. Не подведёт.
— О, точно не подведёт, — тут же парирует Арина, её взгляд снова прилипает к моему отражению. — Он же знает, что ему теперь делать надо.
Она произносит это с лёгким, ядовитым ударением на слове «надо».
Мне хочется закричать, сбросить этот халат, смыть с лица этот грим и убежать. Но я не могу. Потому что выбора у меня нет. Его не было с того самого дня, когда я увидела две полоски на тесте. Я закована в этом стуле, в этом платье, висящем на двери, в этой роли.
— Остались еще румяна, — весело произносит визажист. — Они добавят жизни.