— Соня, — говорит он, касаясь губами моего виска. — Ты слишком много берешь на себя. Слишком много всего пропускаешь через себя.
Я молчу. Дышу. В ушах всё ещё шум, в теле — слабость. Его голос звучит непривычно мягко, почти успокаивающе.
— Не надо быть такой, — продолжает он. — Не надо терпеть. Если что-то не так — скажи. Если кто-то пытается причинить тебе боль — защищайся.
— Как? — спрашиваю тихо. — Я не умею.
— Научишься, — он проводит рукой по моим волосам. — Я помогу. Но ты тоже должна что-то делать. Не ждать, пока кто-то решит за тебя.
Я поднимаю на него глаза. В его взгляде — не злость, не холод. Что-то другое. Тёплое, почти нежное.
— Ты тоже не давай поводов, — произношу в ответ. — Не обнимай её на вокзале. Не смотри на неё так, будто она…
— Я не смотрю, — перебивает он. — Ты придумываешь.
— Я вижу, — упрямо повторяю. — И мне больно.
Он молчит. Смотрит на меня долго, изучающе. Потом вздыхает, проводит рукой по лицу.
— Есть договор, — напоминаю я. — Мы должны придерживаться его. Границы. Правила.
— А если мы изменим пару пунктов? — спрашивает он. — Или чуть расширим его?
— Зачем?
— Чтобы нам обоим было легче, — говорит он просто. — Чтобы ты перестала бояться каждого моего шага. И я перестал бояться, что сделаю что-то не так и наврежу тебе и ребенку.
— Ты же знаешь, что у меня нет выбора.
— Выбор есть всегда, — он смотрит мне в глаза. — Ты просто боишься его сделать.
Я молчу, потому что он прав. Боюсь. Боюсь поверить, что это может быть по-настоящему. Боюсь, что он снова станет холодным. Боюсь, что Арина разрушит всё, о чём я мечтаю.
Я закрываю глаза и прижимаюсь к нему.
Может, всё ещё не потеряно? Может, мы сможем? Может, у нас получится?
Я хочу в это верить. Очень хочу.
— О каких пунктах ты говоришь?
Глава 37
Я сижу в консультации, но все мои мысли все еще в том дне. Мы ведь так и не поговорили с Ренатом. Глеб вернулся раньше, чем мы ожидали, а вечером мужа вызвали на службу. Срочно, по тревоге.
Что он хотел изменить? Какие пункты? Что значит «расширить договор»? Приблизить друг друга? Или, наоборот, сделать так, чтобы было больнее, когда всё рухнет?
Я запрещаю себе надеяться. Но в груди все равно теплеет от этих мыслей. А потом становится страшно. Потому что если я поверю, что он хочет быть со мной не из-за ребенка, не из-за долга — и ошибусь, то сломаюсь.
От мысли, которую боюсь даже допустить, сердце начинает биться чаще. Я прижимаю ладонь к животу. Еще рано. Ребенок не шевелится, не дает о себе знать. Только врачи говорят, что все нормально, а я жду.
Я настолько погружаюсь в свои мысли, что едва не пропускаю свою очередь. Подрываюсь вперед, и меня чуть не сбивает какая-то девушка.