— Я… в командировке, — спокойно произносит, и я слышу, как он опирается на что-то, меняя положение своего тела. — Срочно. Не успел…
— Я знаю, — перебиваю я. — Мне Макс сказал.
Пауза. Долгая, тяжелая. Я слышу, как он дышит. Слышу, как где-то далеко раздаются мужские голоса. Он не в офисе, не в казарме. Сглатываю, потому что только сейчас полностью понимаю: он там, где опасно.
— Ты… звонила Максу? — в его голосе проскальзывает что-то опасное. — Он тебе писал?
— Он спросил, как я. И сказал, что ты уехал. Это все, — говорю я, и в моем голосе звучит усталость. Он ведь не ревнует? Не может же ревновать вещь? Или это собственническое отношение такое? — Ренат, ты… ты мог бы написать. Хотя бы одно сообщение. Я волновалась.
Он молчит. Долго. Так долго, что я думаю — связь оборвалась.
— Я не мог, — наконец выдыхает. И в его голосе — что-то, чего я раньше не слышала. Не холод. Не гнев. Что-то другое. — Сонь, я… сейчас не могу говорить долго. Просто хотел… чтобы ты знала. Я вернусь.
— Когда?
— Не знаю. Но вернусь.
Его слова падают тяжелыми камнями. Он не знает, когда вернется. Он не знает, что с ним будет. А я сижу здесь, в чужой квартире, и держу в руках телефон как спасательный круг.
— Ренат, — говорю я, и голос предательски дрожит. — Ты… береги себя.
Он молчит. Снова слышу, как шумно втягивает воздух, как где-то далеко раздаются резкие, оглушающие звуки.
— Я постараюсь.
И связь обрывается.
Я смотрю на экран, на котором горит «Вызов завершен». Внутри — пустота. И страх. И что-то еще. То самое, что я так старательно глушила.
Он позвонил. Среди ночи. Из командировки, где ему, наверное, не до звонков. Он позвонил. Чтобы сказать, что вернется.
Я ложусь на подушку, прижимаю телефон к груди. За окном — чужой город. В квартире — тишина. А в животе — маленькая жизнь, которая, кажется, чувствует все.
— Все будет хорошо, — шепчу я, сама не зная, кому это говорю. — Все будет хорошо.
Прикрываю глаза и засыпаю, убаюканная его голосом, который все еще звучит в ушах: «Я постараюсь».
Глава 24
Ренат
Борт трясёт на посадке. За иллюминатором — чернота и редкие огни города. Наши, родные. Я смотрю на них, и внутри впервые за эти дни отпускает. Не до конца, но хотя бы дышать становится легче.
— Ну всё, мужики, дома! — орёт Костян с переднего сиденья. — Сейчас в душ, к бабам, и до понедельника я на базу ни ногой!
Все ржать начинают, а я в окно продолжаю смотреть. С операцией мы справились. Сработали чисто, слаженно.
Из вертушки пересаживаемся в служебный автобус. Мужики базарят о своём — кто как встретит выходные, кто куда поедет, кто что купит жене. Демид травит анекдот про прапорщика, и все снова ржут. Я слушаю вполуха, смотрю на мелькающие за окном фонари и думаю о ней.