— Знаю, — отвечаю глухо. — Тем более один уже к ней свои яйца подкатывает. Мой командир, прикинь, как жизнь меня не хило нагнула.
— Подробности.
— Нет там особых подробностей, кроме как они с подросткового возраста знакомы, а он до сих пор на нее дрочит.
Светофор переключается на зелёный. Я нажимаю на газ, и мы едем дальше в тишине. Потому что были границы, был план. Все четко: прожить хотя пару лет, дать Соне доучиться, с ребенком помогать друг другу, а там уже и разбегаться можно. не то, чтобы я не противился этому сейчас, но ту красную линию, которую нельзя было пересекать, я пересек.
Паркуюсь напротив подъезда. Глеб даже суки с заднего сиденья не забирает, потому что поезд ночью.
— Соня знает, что я приехал?
— Отправил ей сообщение, — говорю, открывая дверь подъезда. — Прочитано было. Молчит. Мы ж теперь в обиженку играем.
Дверь я открываю своим ключом, вдруг и правда спать бухнулась, а я ее разбужу. Как никак беременна. От меня.
— Проходи на кухню! — киваю в сторону двери. — Сонька обалденную ватрушку пекла.
Я замираю прямо на пороге, думая что реально сон.
За столом, спокойная, с чашкой чая в руках, сидит Арина. В моей футболке, которая ей доходит почти до колен. Волосы распущены, слегка влажные. Смотрит на меня так, будто имеет полное право здесь находиться.
— Привет, Ренат, — улыбается она. — Как дела.
Глава 34
Соня
Я так и не смогла заснуть этой ночью.
Мысли бились мотыльками о стекло, кружились, падали и снова взлетали. Я лежала в темноте, смотрела в потолок и прокручивала в голове одну и ту же картину: его руки, его губы, его дыхание. А потом — её лицо. Её голос, её «спасибо», пиджак Макса на плечах.
Я хотела выйти к Ренату. Прямо тогда, сразу. Открыть дверь, подойти, обнять. Сказать, что я дура. Что я испугалась. Что я хочу верить. Отчаянно хочу верить в то, что именно меня хотел Ренат. Меня, а не опытную Арину, не ту, с которой ему было легко и просто. Меня — зажатую, неумелую, беременную.
Но я не вышла.
Я лежала и слушала, как он ходит по коридору. Как останавливается у моей двери.
Входная дверь хлопает, и я наконец-то отбрасываю одеяло и сажусь на край кровати, обхватив колени руками. Внутри — пустота. И боль. И какая-то глупая, детская обида. На себя. На него. На неё.
Он мог бы сказать. Мог бы объяснить. Но он промолчал. Просто ушёл. Хотя так даже легче. Нам нужно возвращаться к оговоренным границам. К тому, что было понятно.
Я сижу так, пока не затекают ноги. Потом заставляю себя делать повседневную работу: встать, одеться, умыться, позавтракать. Я не могу уже думать о себе, мне нужно думать о своем малыше.