— Вы можете и дальше держаться за свой монолит и винить законы физики, — Морозов понизил голос почти до шепота, но в зале стояла такая звенящая, гробовая тишина, что его услышал каждый. — Но пока вы это делаете, вы проигрываете время. А время — это единственный ресурс, который Госплан не сможет вам компенсировать. У меня всё.
Алексей бросил огрызок мела на деревянную полочку. Стук кусочка гипса о дерево прозвучал как выстрел.
Он развернулся и медленно пошел обратно к своему месту.
Зал молчал. Никто не хлопал. Никто не кричал. Академики смотрели на ватман так, словно искали в схеме место, за которое можно зацепиться и вернуть разговор в привычные рамки. Этот никому не известный провинциал за десять минут не отменил их опыт и не победил отрасль, но поставил перед ними неприятный вопрос: сколько брака они списывают на судьбу только потому, что не умеют измерить его причину.
Морозов поднимался по ступеням. Спина прямая, дыхание ровное. Он чувствовал на себе тяжесть сотен взглядов, но теперь эти взгляды изменились. В них больше не было столичного снобизма или бюрократической скуки. В них читался страх, смешанный с алчным интересом.
Анна смотрела на приближающегося Алексея расширенными глазами. Ее ручка застыла над страницей блокнота. Она внезапно, кристально ясно поняла одну вещь: этот техсовет стал точкой невозврата. Они приехали сюда просить микросхемы, а уезжают, изменив баланс сил в государственной машине. Теперь они больше не безвестная лаборатория в глуши. Они стали эпицентром землетрясения. И это землетрясение привлечет внимание сил, от которых невозможно просто отмахнуться отчетами.
Идеи Морозова были гениальны, но теперь им потребуется такой юридический щит, который выдержит давление всего Министерства электронной промышленности. На них начнется охота. Одни попытаются их уничтожить, другие — присвоить их разработку себе.
Алексей опустился в свое кресло. Громов сидел рядом, белый как мел. Он дышал так часто, словно только что пробежал стометровку.
— Лёша… — выдохнул программист, не отрывая взгляда от сцены, где президиум начал судорожно шептаться, склонившись над микрофонами. — Ты… ты их только что казнил. Одной левой. Они же теперь нас живыми отсюда не выпустят.
— Выпустят, Женя, — Морозов достал из кармана носовой платок и методично начал стирать белую пыль с пальцев. Его пульс, наконец, начал приходить в норму. — Мы им нужны. Они теперь спать не смогут, думая о том золоте, которое мы им пообещали сэкономить.
Он перевел взгляд на Анну. Она чуть подалась вперед, через проход, и ее пальцы на секунду коснулись его рукава. Всего одно легкое прикосновение, но в нем было столько понимания и поддержки, что остатки напряжения покинули Морозова. Он формировал это прошлое, сгибая его под углы своей архитектуры.