Пространство трансформировалось, принимая неизбежное.
Морозов прислушался.
Сквозь тонкую обивку двери пробивался звук. Из коридора.
Шаг. Пауза. Шаг.
Вооруженный караул ВОХР отмерял свои бесконечные метры по линолеуму. Тяжелый металл набоек. Шаг. Пауза. Шаг. За дверью ходил новый порядок, в котором каждый чертеж и каждая строка кода теперь числились за государством.
Алексей смотрел на исписанную мелом доску, на схемы сопряжения, форматы обмена и два аккуратно разведенных столбца: гражданский контур и закрытая ветка.
Он ударил куском мела по зеленой поверхности, поставив жирную, финальную точку в конце блок-схемы.
Глава 42 Архитектор настоящего
Запах мастики для паркета въелся в самые стены этого кабинета. Густой. Тяжёлый. Искусственный.
Алексей сидел на жёстком стуле с высокой спинкой, вытянув ноги под массивный дубовый стол. Стрелки напольных часов с маятником отсекали секунды с механической, неотвратимой жестокостью. В высоком окне, забранном частой металлической решёткой, занималось тусклое утро тридцать первого декабря.
Недавняя суета в лаборатории всё ещё звенела в ушах фоновым шумом.
Майор Сергеев сидел напротив. Командировка, начавшаяся утренним поездом, растянулась до последнего предновогоднего дня: Москве нужен был не рассказ о доносе, а подписанный пакет по новой теме. Кабинет спецчасти ему уступили на утро — не как хозяину НИИ, а как человеку, который увезет бумаги наверх. Идеально скроенный костюм. Водянистые, ничего не выражающие глаза. Руки спокойно сложены на пустом зелёном сукне столешницы. Он не задавал вопросов. Он просто ждал.
Тишина казалась плотной, осязаемой, спрессованной десятилетиями аппаратных игр, допросов и невидимых войн. Кабинет спецчасти НИИ представлял собой идеальную машину по подавлению любой индивидуальности: массивные шкафы темного дерева с глухими дверцами, тяжелые бордовые шторы, почти не пропускающие тусклый свет пасмурного утра, и этот невыносимый, въедливый запах паркетной мастики, смешанный с легким оттенком пыльной бумаги и старого сукна. Морозов физически ощущал, как эта прямоугольная комната вытягивает из случайных посетителей остатки воли.
Здесь не было места инженерным спорам, техническим диспутам или творческим порывам. В этом пространстве правили бал номенклатурные нормативы, выверенные до последней запятой инструкции и холодный государственный расчет. Сергеев сидел неподвижно, даже пальцы на зелёном сукне не меняли положения. Его молчание давило сильнее любых прямых угроз или стука кулаком по столу.
Алексей перевел взгляд на зеленый фетр столешницы. На ней не было ни единой пылинки, ни одного сдвинутого карандаша или забытой скрепки. Абсолютная, пугающая стерильность. В голове Морозова еще мелькали обрывки недавнего скандала с болгарским дисководом, когда Громов в панике пытался скрыть английские строки операционной системы от партийной комиссии, а Липатов с содроганием клеил эмалированный герб на военный компаунд. Но здесь, под водянистым, немигающим взглядом куратора из компетентных органов, прошлые ухищрения казались смешными и наивными. Сергеев явно знал все.