Петр Иванович тяжело поднялся со своего стула. Он подошел к столу Морозова, опираясь суковатыми пальцами на столешницу. Ветеран долго, прищурившись, смотрел на тетрадный листок. Для него эти ромбики и стрелочки были программной абракадаброй, но он умел читать чертежи. А этот лист был именно эталонным инженерным чертежом — строгим, не терпящим двусмысленностей.
— Школьник, говорите? — басом спросил старый инженер.
— Костя Макаров, — ответил Морозов, аккуратно забирая лист у Громова. — Судя по адресу — Урал. Он претендент на одну из пяти призовых машин. И он ее получит.
В глазах Петра Ивановича глухое раздражение от сортировки писем сменилось тяжелым уважением. Тем самым уважением, которое советский мастер испытывает к таланту.
— Выходит, он ни разу в жизни не сидел за живой ЭВМ, — констатировал ветеран, качая головой. — Писал вслепую. Выстроил такую сложнейшую логику исключительно в уме, вообще без привязки к железу, оперируя только чистой математикой.
Морозов кивнул. Это явление было уникальным. «Бумажный код». Социальный феномен эпохи тотального дефицита. Интеллект, лишенный инструмента, создавал алгоритмы силой одного лишь воображения. У этих детей не было роскоши нажать кнопку «компилировать» и посмотреть, на каком условии программа зациклится. Они прокручивали итерации в собственных нейронах.
— В отдельную папку, Леша, — тихо сказал Громов, возвращаясь за стол. Ирония из его голоса исчезла. — Таких нужно искать. Это настоящие архитекторы…
Алексей бережно вложил тетрадный лист Кости Макарова в чистый картонный скоросшиватель. На обложке он вывел: «Высшая лига. Кандидаты». Скепсис исчез. Лаборатория снова погрузилась в работу, но теперь в шелесте рвущейся бумаги звучал не раздражающий шум монотонной повинности, а методичный ритм поиска крупиц золота в тоннах пустой породы.
* * *
Глубокая ночь окончательно вступила в свои права, укутав здание НИИ плотным, глухим безмолвием. В коридорах давно погас свет, лишь изредка щелкали тепловые реле в батареях отопления.
Алексей Морозов стоял у темного окна лаборатории. Холодное стекло чуть холодило лоб. Снаружи, за редкими фонарями институтского двора, скрывалась невидимая, спящая страна.
В руках Алексей держал увесистую стопку писем, отобранных за этот долгий день. Бумажный код. Тетрадные листы, миллиметровка, обрывки ватмана. Карандашные схемы, псевдокод, алгоритмы на Фортране и даже математические формулы, описывающие логику работы.
Он смотрел в свое бледное отражение на стекле и чувствовал, как внутри сжимается тугая пружина осознания.