Он повернул голову к Любе.
— Импульсы? — спросил Евгений севшим голосом.
Люба отняла щуп от платы и выпрямилась. На ее лице расцвела широкая, теплая улыбка.
— Идеальная форма, Женя. Никакого мусора на фронтах. Арбитраж отрабатывает такт в такт. Она стабильна. Абсолютно стабильна.
В голосе Громова, когда он ответил, прозвучало нечто новое. Глубокое, неприкрытое уважение к человеку с паяльником.
— Твоя трассировка, Ветрова… Это шедевр. Я гоняю прерывания с максимальной частотой, а она даже не греется.
Морозов чуть отстранился от стеллажа. Он видел, как Люба поправляет выбившуюся прядь волос, пряча смущение за профессиональной гордостью, и как Громов не может оторвать от нее взгляда. Эта машина связывала людей крепче любых партийных собраний.
Первый рабочий вариант МикроДОС работал. Пока это был лишь дизассемблированный, наспех переведенный на русский язык западный CP/M, но он уже работал на их собственном железе. Фундамент был залит.
* * *
К вечеру лаборатория сменила декорации. Верхние люминесцентные лампы погасили, оставив лишь локальные пятна света от настольных светильников. Густые тени залегли в углах комнаты, пряча громоздкие шкафы с аппаратурой. Воздух немного остыл, но приобрел отчетливый бумажный привкус — по всему полу и на столах по-прежнему громоздились картонные коробки, доверху набитые анкетами и письмами радиолюбителей.
Команда КБ-3 расположилась прямо среди этого бумажного хаоса. В центре сдвинутых столов стоял электрический чайник, окруженный разномастными фаянсовыми чашками и кружками со сколотыми краями.
Чай давно остыл и горчил пережженной заваркой.
Олег Тимофеев, методично помешивая ложечкой несуществующий сахар, нарушил затянувшуюся тишину.
— Мужики из ВЦ сегодня опять приходили смотреть на наш макет, — начал Олег, глядя на темную жидкость в стакане. — Спрашивают, почему команды на русском, а логика файловой системы — буржуазная. Моисеенко из бывшего второго вообще распинался в курилке, что мы тянем в институт западную заразу. Говорит, раз железо свое, надо и ядро операционной системы писать с нуля. Пролетарское. Свое, советское. Чтобы ни один байт не совпадал с их стандартами.
Алексей Морозов, сидевший на краю стола, медленно поставил свой стакан на блюдце. Стук стекла о фарфор прозвучал в полумраке резче обычного.
Консервативная гордость. Синдром изобретения велосипеда. Морозов знал эту болезнь слишком хорошо. В его прошлом эта тяга к абсолютной, но изолированной оригинальности похоронила не одну блестящую советскую разработку, оставив страну на обочине мировой цифровой революции.