Щелкнул тяжелый замок. Правая створка двери приоткрылась. В щели показалось сухое, непроницаемое лицо секретаря в строгих очках.
— Товарищи. Проходите. Редколлегия готова вас выслушать.
Морозов машинально коснулся портфеля, проверяя наличие пачки нормативных справок от НИИ. Анна решительно захлопнула кожаную папку. Поднялась. Они коротко переглянулись, без слов подтверждая готовность, и шагнули за порог.
* * *
Кабинет обрушился на них запахом.
Это был густой, физически ощутимый аромат застоявшегося времени. Смесь нафталина, сладковатой мебельной мастики, старой переплетной кожи и пыли, въевшейся в ковровые дорожки. Воздух здесь казался тяжелее, чем в коридоре. Он гасил звуки шагов и подавлял волю.
Посередине кабинета стоял исполинский Т-образный стол, покрытый зеленым сукном. За ним располагалась идеологическая комиссия и методисты Облоно. Шесть человек в строгих, неотличимых друг от друга темных костюмах. Скучающие лица. Тяжелые роговые оправы очков. Ухоженные седины. Перед каждым лежала стопка тонких, отпечатанных на ротапринте методичек с названиями, от которых сводило скулы. В серебряных подстаканниках стынул крепкий чай.
Среда обитания номенклатурного академизма.
Этот кабинет был спроектирован так, чтобы подавлять любую инициативу еще до того, как она будет озвучена. Высокие книжные шкафы из темного дерева, плотно забитые собраниями сочинений и томами энциклопедий, нависали над сидящими, словно немые стражи ортодоксальной науки. Сквозь тяжелые шторы пробивался узкий луч ноябрьского света, в котором медленно, словно в густом сиропе, кружились пылинки. Всё здесь казалось застывшим в янтаре, неподвластным ни времени, ни тем технологическим прорывам, которые сейчас бурлили в тесных заводских лабораториях по всей стране.
На зеленом сукне стола, как на бильярдном поле, были аккуратно расставлены атрибуты канцелярской власти: массивные хрустальные пепельницы, графины с мутной от времени водой и тяжелые, отлитые из бронзы письменные приборы. Сами члены комиссии казались продолжением этого интерьера. Их позы были напряженными и статичными. Они не смотрели на вошедших с интересом — в их взглядах читалась лишь снисходительная усталость людей, чья работа заключается в том, чтобы не пущать, отбраковывать и приводить к общему знаменателю.
Здесь пахло архивной пылью и застарелой, незыблемой властью. Каждый из сидящих за столом представлял собой непреодолимый, как им казалось, логический вентиль, настроенный на отсечение любой нетиповой информации. Для них вычислительная машина была не инструментом создания будущего, а огромным, дорогим калькулятором для Госплана, к которому нечего подпускать детей с их фантазиями.