Морозов прищурился. В тусклом свете казенного коридора эволюция Анны читалась особенно ясно. Куда делась та осторожная журналистка заводской многотиражки, которая когда-то пришла к ним брать интервью о ЭВМ? Сейчас перед ним сидел совершенно другой человек. Спина выпрямлена струной. Подбородок чуть вздернут. Жесткий, сфокусированный взгляд, сканирующий рисунки на предмет малейшей логической ошибки. Никакой суеты. Никакой рефлексии.
Она стала настоящим защитником их проекта. Человеком, готовым с боем объяснять абстрактную архитектуру будущего системе, которая признавала только чугун и бетон.
Алексей спрятал руки глубже в карманы пальто, подавляя улыбку. Ему не нужно было тащить ее за собой. Она сама встала в авангард.
Он перевел взгляд на массивную дубовую дверь с табличкой «Редакционно-издательская комиссия». За ней сидели люди, определяющие, что будут читать советские школьники в ближайшую пятилетку. Бюрократия. Раньше это слово вызывало у Морозова глухое раздражение. Теперь он видел в ней лишь еще одну разновидность кода. Специфический, громоздкий язык программирования, написанный на бумаге. Со своими циклами, условиями и операторами условного перехода.
Нужно просто подобрать правильный синтаксис. И система выполнит команду.
Алексей привык мыслить схемами и платами. Для него любой процесс разбивался на логические блоки, порты ввода-вывода, прерывания и шины данных. И сейчас, глядя на тяжелые дубовые панели казенного коридора, он отчетливо понимал: это тоже машина. Огромная, невероятно архаичная, работающая на перфокартах страха и инструкций, но подчиняющаяся своим непреложным законам. Здесь не было места творческому хаосу их лаборатории. Здесь всё двигалось по жестко проложенным рельсам номенклатурных регламентов.
Анна стала именно таким драйвером. Он наблюдал, как она методично раскладывает листы, и видел в её выверенных движениях безупречную компиляцию их общей идеи. Она отсекла всё лишнее — сомнения, творческие метания, былую журналистскую мягкость. Остался только сухой, эффективный алгоритм убеждения. В этом холодном коридоре, где каждый шаг глушился толстыми коврами, призванными поглощать любые смелые мысли, Анна излучала уверенность человека, который знает уязвимость системы нулевого дня.
В его родном двадцать первом веке подобные задачи решались презентациями на сияющих экранах, глянцевыми метриками и красивыми словами о вовлеченности аудитории. Здесь же венчурным капиталом служили подписи, круглые фиолетовые печати и кивки седых голов. В дальнем конце коридора мерно ухали напольные часы, отмеряя государственное время. Запах мастики для паркета смешивался с едва уловимым ароматом дорогого табака, въевшимся в портьеры за десятилетия. Это была архитектура власти, застывшая в камне и дереве. Морозов глубоко вдохнул этот сухой, прохладный воздух. Он больше не чувствовал себя чужаком, случайно заброшенным в прошлое. Он был инженером, пришедшим отлаживать сбойный механизм. И он знал, куда нужно подать напряжение.