Вот так это должно быть. Вот так это было в первой жизни, когда мир был прост и добр. Сакура. Его руки. Тепло. Безопасность. Вот так, и никак иначе.
— Красивая, — сказал он тихо, в её волосы, с лепестками белыми, запутавшимися в прядях.
Не о сакуре. Она знала. Чувствовала по тому, как его руки сжались чуть крепче, по тому, как дыхание горячее коснулось её виска. Он смотрел на неё. Не на ветви, не на белое кружево лепестков. На неё.
— Ты это говоришь каждое утро, — сказала она мягко, с улыбкой в голосе.
— И каждое утро — правда.
Она повернулась в его руках. Медленно, не разрывая объятия, скользнув, пока не оказалась лицом к лицу. Его руки сомкнулись у неё на спине, и она подняла взгляд вверх, в его лицо, в его глаза. Тёмные, тёплые, знающие. Полные. Помнящие.
Год назад в этих глазах была пустота. Генеральская сталь. Шесть жизней забвения, как пепел на дне. Сейчас иначе. Сейчас в них было всё: семь вёсен, и первый рисунок, и её смех у реки, и белое свадебное, и кровь на лепестках, и его крик, расколовший мир, и цена, уплаченная сполна, и ночи в темноте лоб ко лбу, и это утро, и эта сакура. И будущее. Впервые будущее. Не круг, не петля, не «до следующей весны», а просто жизнь. Длинная. Одна. Настоящая.
Аяме улыбнулась.
В этой улыбке впервые за семь жизней не было тени. Ни страха, ни расчёта, ни горечи, ни «что если», ни «до когда». Просто радость, обыкновенная, человеческая, тёплая. Та, которую она знала когда-то в первой жизни и думала, что потеряла навсегда. Та, которой не знала цены, потому что имела. А потом не имела пять жизней. А теперь снова.
Она взяла его руку. Правую, с мозолями, со шрамами, с линиями на ладони, которые знала наизусть. Положила себе на живот. Поверх шёлка. Поверх тайны. Прижала его ладонь своей.
Он посмотрел вниз. На их руки. На её живот под зелёным шёлком. Потом вверх, на неё. Его лицо изменилось. Медленно, как рассвет: не вспышкой, а постепенно, свет, разливающийся по чертам. Понимание. Неверие. Снова понимание. И что-то такое огромное и тихое, что она увидела, как дрогнули его губы, как расширились глаза, как всё его лицо стало тем самым. Из первой жизни. Мальчишеским, открытым, сияющим.
— Аяме, — сказал он севшим голосом. — Это...
— У нас будет весна, — сказала она тихо и просто, глядя ему в глаза снизу вверх и улыбаясь без тени. — Следующая. И та, что после неё. И та, что после.
Его ладони легли ей на щёки, горячие, чуть дрожащие. Его лоб прижался к её лбу. Как ночами, в темноте, когда достаточно было просто дышать одним воздухом. Но сейчас не ночь. День, белый свет, сакура в цвету, лепестки падают на них обоих, на его плечи, на её волосы, на их сомкнутые лбы.