Это будет невыносимо.
Ёширо — было больно. Но Ёширо — прошло. Пережилось. Переболело. Потому что Ёширо — любил ярко, но неглубоко, и она отвечала тем же: ярко, но — поверхностно. Костёр — не пожар. Можно — уйти. Можно — забыть. Четвёртый круг — болел год. Потом — перестал.
Это — не перестанет.
Она знала. С той пугающей, абсолютной ясностью, которая не оставляет пространства для иллюзий: если полюбит его — по-настоящему — то следующее пробуждение (если оно будет; если нож найдёт её снова; если весна — снова — станет могилой) — убьёт не тело. Тело — воскреснет. Как всегда. А вот то, что внутри — то, что ещё осталось живым после пяти смертей, — вот это — не выдержит. Не переживёт — просыпаться с памятью о его губах и знать, что он — снова — пуст. Что для него — ничего не было. Что она — одна — со всем этим. Как всегда.
Тогда — не люби. Просто — не люби. Отступи. Сейчас, пока можно, пока один поцелуй — только один — и можно сказать: ошибка, ночь, вино, не повторится. Вернись к плану. Он — инструмент. Защита. Щит между тобой и ножом. Не — человек. Не — его руки. Не — «Аяме».
Аяме стояла в коридоре — с ладонью на стене, с закрытыми глазами, с дыханием, которое не слушалось. И — пыталась. Пыталась — вернуть стену. Кирпич за кирпичом. Подозрение — вот: он всегда рядом. Страх — вот: весна близко. Расчёт — вот: ты здесь ради выживания, не ради поцелуев на веранде. Логика — вот: пять жизней, и ни одна не закончилась хорошо. Что — изменится в шестой? Что — ты знаешь такого, чего не знала раньше? Ничего. Ничего нового. Только — поцелуй. Только — его имя его голосом. Только — тепло.
Стена — не строилась. Раствор не схватывался. Кирпичи — разваливались, рассыпались, падали — потому что между ними — его дыхание, горячее, рваное, у её губ. Потому что — фундамент треснул. Там, внизу, в основании — трещина. С конюшен. С первого чая. С «если хотите — просто Кацуро». Трещина — и поцелуй разбил по ней, как молот по стеклу.
Глава 24. Свадьба
Утро началось с рук Ханы — и с её слёз.
Аяме стояла в центре комнаты, в одном нижнем кимоно, босая на холодном дереве пола, а Хана — кружила вокруг неё, расправляя ткани, раскладывая слои, и плакала. Тихо, беззвучно, как умела только она — слёзы текли по щекам, не искажая лица, не мешая рукам. Пальцы — точные, уверенные, ни одной ошибки, ни одного лишнего движения. Только — мокрые дорожки на скулах. Только — лёгкое подрагивание подбородка, когда она думала, что Аяме не видит.
— Хана, — сказала Аяме. Мягко. Тем голосом, который был — не для служанки, а для человека, прожившего рядом дольше, чем кто-либо, пусть и не помнящего об этом. Хана служила ей в этом круге три года — но Аяме помнила четыре Ханы из четырёх предыдущих жизней: всегда — рядом, всегда — преданная, всегда — одна и та же. — Ты испортишь мне воротник.