Молчание — затянулось. Стало — ответом. Неправильным. Он кивнул — медленно, как человек, получивший подтверждение тому, чего боялся.
— Вы смотрите на меня, — сказал он. Ещё тише. Не глядя — в сад, в темноту, в сосны. — Так, будто знаете меня тысячу лет. И ненавидите — за каждый из них.
Слова — ударили. Под рёбра. Точно. Больно. Так, как бьёт только правда — чужими устами, в неожиданный момент, когда не готова, когда щиты опущены, когда — ночь, и цветы, и его голос, и его профиль в лунном свете.
Тысячу лет. Ненавидите.
Не тысячу. Шесть. Шесть жизней. Шесть вёсен. Пять ножей — и он, всегда — рядом, всегда — в поле зрения, всегда — с этим лицом, последним, что она видит перед темнотой. Да — она смотрит. Да — в её взгляде — всё это: шесть кругов подозрения, страха, гнева, непонимания. Шесть кругов вопроса без ответа. Шесть кругов — ты? Ты — виноват? Ты — причина? Или — нет? И если нет — то почему ты всегда здесь? Почему — каждый раз? Почему — твоё лицо — последнее?
И — не ненависть. Не. Не — ненависть. Она хотела бы — ненависть проще, чище, не болит так, не путает, не заставляет стоять ночью на веранде и чувствовать его тепло и хотеть — ближе.
Глава 23. После поцелуя
Она проснулась — и первой мыслью было: губы.
Не страх. Не план. Не привычное утреннее перечисление: где я, когда я, кто рядом, где выходы. Нет. Губы. Его. На её. Вкус — сливового вина, ночного воздуха, его дыхания. Тяжесть его руки — на затылке. Звук — его голоса, произносящего её имя так, будто оно было молитвой, или проклятием, или тем и другим.
Аяме лежала — на спине, глядя в потолок, в утренний свет, сочащийся сквозь сёдзи, — и чувствовала собственное тело так, как не чувствовала давно. Не инструментом — не оболочкой, которую нужно кормить и тренировать и прятать от ножей. Живым. Отдельным. Своим. Тело — помнило: его ладонь на спине, его пальцы в волосах, его грудь — твёрдую, горячую — под её руками. Тело помнило — и хотело. Снова. Ещё. Больше.
Она села. Провела ладонью по лицу — медленно, как собирая себя, как проверяя: здесь ли — та Аяме, которая пришла в этот дом с расчётом и стратегией? Здесь ли — пять жизней холодного, ясного ума? Здесь ли — осторожность, которая хранила её от второй до пятой смерти — не от самой смерти (её не удавалось избежать), но от безумия, от потери себя, от того, чтобы стать — жертвой, а не игроком?
Здесь. Всё — здесь. Но — тише. Дальше. Как голос из соседней комнаты: слышен, но не руководит. Потому что поверх него — другой голос. Его. «Аяме.» Четыре слога — и всё остальное тонет.