Зато Фудзивара — были. Оба.
Тадамаса Фудзивара стоял у дальней стены — в кругу из четырёх или пяти мужчин, которые слушали его с выражением почтительного внимания. Высокий — выше большинства присутствующих, с узким, породистым лицом и глазами, которые Аяме в третьем круге мысленно сравнила с глазами ястреба: золотисто-карие, неподвижные, видящие всё и не выдающие ничего. Красивый — той холодной, отстранённой красотой, которая не согревает, а замораживает. В пятьдесят лет он выглядел на сорок, двигался на тридцать, думал — на сто.
Глава 10. Ночь у реки
Река Камогава в феврале была чёрной.
Не тёмной — именно чёрной: густой, непрозрачной, поглощающей лунный свет вместо того, чтобы его отражать. Она текла медленно, тяжело, как расплавленное стекло, и её берега — пологие, поросшие сухой зимней травой — казались краями мира. За рекой — огни далёких кварталов, дрожащие, как упавшие звёзды. До реки — тишина, холод и пустота, в которой можно было дышать.
Аяме стояла на берегу и считала вдохи.
Она знала, что он придёт. Знала — не из предчувствия, не из надежды. Из опыта. Пять жизней наблюдений дали ей карту его привычек, подробную, как военная схема: каждый маршрут, каждое любимое место, каждый час, который он проводил вдали от двора, вдали от обязательств, вдали от всех. Кацуро Минамото приходил к реке — сюда, на этот пологий берег у моста Сандзё — в ночи, когда Совет заседал допоздна. Всегда. В каждом круге. Один, без свиты, без охраны, в простом тёмном кимоно, которое делало его похожим на ронина или торговца — на кого угодно, только не на главу сильнейшего дома империи.
Ему нужна была тишина. Аяме понимала это лучше, чем ему бы хотелось знать.
Совет заседал сегодня — она проверила через Хану, через Кадзуко, через тонкую сеть связей, которую плела последние дни. Заседание тяжёлое: вопрос северных гарнизонов, перераспределение военных ресурсов. Кацуро будет говорить — много, жёстко, против Фудзивара. Вернётся — уставший, злой, с тем особенным напряжением в плечах, которое она научилась видеть даже через тяжёлую ткань.
И придёт сюда.
Она пришла раньше. За час. Стояла на берегу — в тёмно-лиловом кимоно поверх стёганного дзюбана, с шалью на плечах, с распущенными волосами, которые ветер трепал и путал. Холод кусал щёки, забирался под ткань, ледяными пальцами гладил шею — но Аяме не уходила. Ждала. Терпеливо, неподвижно, как ждёт цапля у воды — зная, что рыба придёт. Зная — точно.
Шаги она услышала раньше, чем увидела фигуру. Тяжёлые, мерные, с тем особенным ритмом военного человека, который не умеет ходить небрежно — каждый шаг целенаправлен, каждое движение экономно. Звук приближался по тропинке вдоль берега, и Аяме не обернулась. Стояла — лицом к воде, к чёрному течению, к далёким огням на том берегу — и ждала.