Он — нервничал.
Кацуро Минамото — генерал, командующий армиями, человек, перед которым склонялся Совет — нервничал. Здесь. Сейчас. В бедной комнате бедного дома, перед усталым стариком и его девятнадцатилетней дочерью. Аяме увидела это — и что-то внутри неё перевернулось. Больно. Сладко. Невозможно.
Поклон — глубокий, безупречный. Отец ответил — так же глубоко, что было уже неправильно: хозяин не кланяется гостю на равных. Но Тачибана Кэндзи — слишком потрясён, слишком напуган, слишком благодарен — чтобы помнить об этикете.
Глава 14. Двор в шоке
Новость разлетелась по Кёхане за сутки — как огонь по сухому тростнику, как чума по кварталам бедноты, как ветер по равнине, не знающий преград и не нуждающийся в разрешении.
Минамото берёт Тачибана.
К полудню следующего дня об этом знали все — от советников в залах Совета до прачек у реки, от наложниц в Весёлом квартале до торговцев рыбой на рассветном рынке. И каждый — каждый — имел мнение.
Аяме узнала об этом так: вышла на рынок с Ханой — за тканью для нового кимоно, потому что в дом Минамото нельзя войти в заштопанном — и услышала свое имя. Дважды. Трижды. Шёпотом, за прилавками, за спинами. Торговка шёлком посмотрела на неё — узнала — и поклонилась так низко, как не кланялась никогда за все шесть жизней, в которых Аяме покупала у неё ткани. Глаза — круглые, жадные, полные того особенного голода, с которым простые люди смотрят на тех, кто внезапно вознёсся: смесь зависти, восхищения и тайного желания увидеть падение.
— Тачибана-сама, — сказала торговка. — Какой шёлк для вас сегодня? Лучший — вот, из южных провинций. Для вас — особая цена.
Сама. Вчера было — сан. Вчера Аяме была дочерью бедного дома, которой сочувственно округляли цену. Сегодня — невестой Минамото. И мир менял интонации — мгновенно, бесшовно, без стыда.
— Благодарю, — ответила Аяме. Ровно. Спокойно. Взяла отрез — тёмно-синий, как его кимоно на аудиенции, и тут же отложила. Выбрала другой — лиловый, глубокий, цвета ночного неба перед рассветом. Свой цвет. Не его.
Не теряй себя. Не растворяйся. Ты — не его тень. Ты — его жена. Будущая. Это — разные вещи.
Двор — гудел.
Аяме чувствовала это кожей — на каждом приёме, на каждом выходе, в каждом коридоре дворца, где ей теперь приходилось бывать чаще, потому что помолвка с Минамото означала новый статус, новые обязательства, новые — бесконечные — церемониальные визиты.
Дом Хосокава прислал поздравления — формальные, холодные, выверенные до последнего иероглифа. Ни радости, ни неудовольствия. Нейтральность — дипломатическая, безупречная. Хосокава всегда были мастерами невысказанного: их молчание говорило громче чужих слов, и в данном случае молчание говорило — «мы наблюдаем, мы оцениваем, мы решим позже».