— Отец, — сказала Аяме, входя.
Глава 3. Та, что пыталась спасти
Она помнила, как проснулась.
Не так, как просыпаются люди — из сна в явь, из темноты в свет, мягко, постепенно, с ленивым недовольством того, кого вырвали из тёплого забытья. Нет. Она проснулась так, как выныривают из воды — задыхаясь, хватая ртом воздух, с бешено колотящимся сердцем и мокрым от пота лицом. Проснулась — и первое, что почувствовала, была боль. Не настоящая, не физическая — тело было целым, молодым, невредимым. Но память о ноже под рёбрами жила где-то глубже тела. В самой сердцевине, в том месте, где кончается плоть и начинается что-то, чему нет названия.
Она лежала на футоне в своей комнате. Потолок — знакомый, с трещиной в форме реки. Запах — дым, рис, сырость. Звуки — мыши под полом, плеск воды из колодца, скрип ставен в комнате отца.
Всё то же. Всё — то же самое.
И она закричала.
Не словами — звуком. Животным, рваным, идущим из живота, из того самого места, куда вошёл нож. Кричала долго — или ей так показалось. Прибежала Хана, потом — отец, шаркающий, сонный, испуганный. Они трогали её лоб, звали по имени, спрашивали, что случилось. Она смотрела на них и не могла остановиться, потому что они были живые, живые, живые — и она была живая, а этого не могло быть, потому что она помнила, как умерла. Помнила лепестки на лице. Помнила холод земли. Помнила, как мир стал чёрным.
Помнила — всё.
Первые дни прошли в тумане. Она почти не ела. Почти не говорила. Сидела в своей комнате, обхватив колени руками, и раскачивалась — мерно, бездумно, как те безумные женщины, которых она видела однажды у храма на окраине. Хана приносила еду, забирала нетронутой, приносила снова. Отец приходил, садился рядом, молчал — он не умел утешать словами, только присутствием. Врач осмотрел её, покачал головой, прописал травяной отвар и покой.
Покой. Какой покой может быть у мёртвой девятнадцатилетней женщины, которая проснулась живой в собственном прошлом?
На пятый день она встала. На шестой — вышла в сад. Увидела сакуру — голую, осеннюю, с тёмными ветвями, похожими на трещины в небе — и её вырвало. Прямо на дорожку, на камни, на собственные ноги. Тело помнило то, что разум пытался забыть. Тело знало: это дерево — последнее, что она видела.
На седьмой день она начала думать.
Медленно, мучительно, по кусочку — как собирают разбитую чашу. Она умерла. Это — факт. Кто-то ударил её ножом в саду отца. Это тоже факт. Она проснулась — здесь, в этом же дне, в этом же теле, в этой же осени. Факт. Невозможный, немыслимый, противоречащий всему, что она знала о мире, — но факт.