Кацуро усмехнулся — коротко, без веселья. Опустил глаза. Посмотрел на свои руки — левая, перевязанная, с пятном проступившей крови на белой ткани.
— И всегда опаздывала.
Тишина.
Цикады смолкли — на секунду — на две — как бывает вечерами, когда одна волна звука затихает, а следующая ещё не началась. В этой секунде тишины между ними не было ничего, кроме правды — голой, тяжёлой, горькой. Шесть раз он приходил. Шесть раз — на секунду позже. Шесть раз видел белое кимоно и красное на белом, и лепестки, и её лицо — неподвижное — и не понимал, почему мир рушится. Не понимал — откуда это горе, несоразмерное, невозможное, для чужой женщины — незнакомки — случайности.
Не для чужой. Для жены. Которую забыл.
Аяме почувствовала — как защипало в глазах. Горячо. Мокро. Она не стала отворачиваться — позволила. Пусть. За шесть жизней она выучилась прятать слёзы, потому что слёзы — слабость, а слабость — смерть. Но здесь, сейчас, под этим деревом, рядом с этим человеком — прятать было нечего. Не от кого. И не зачем.
По его щеке — тоже. Одна. Единственная — медленная, тяжёлая, прочертившая дорожку от уголка глаза к челюсти. Он не смахнул. Не заметил — или позволил. Генералы не плачут, но это — не плач. Это — просто вода. Просто тело — наконец отпускающее то, что носило слишком долго.
Потом он взял её руку.
Молча. Бережно — пальцы обхватили её ладонь, накрыли. Поднял — к губам. Не поцелуй — нет — прижал. Её костяшки, тонкие, маленькие в его огромной ладони — к своим губам. И держал. Секунду. Две. Три. Дыша — в её кожу — ровно — глубоко — как человек, нашедший берег.
— Больше никогда, — сказал. В её пальцы. Глухо. Низко. С такой тяжестью в каждом слоге, будто они были вырезаны из камня.
Не обещание — обещания можно нарушить. Клятва. Подтверждённая семью жизнями и шестью смертями, и ценой, уплаченной сполна, и кровью — его, на повязке, и её, на лепестках, которых больше нет. Клятва, которую нельзя нарушить — потому что тот, кто её дал, уже доказал: отдаст всё. Всё и больше. Уже отдавал.
Аяме свободной рукой коснулась его лица. Щеки — тёплой, шершавой от щетины, влажной от той единственной капли. Провела пальцами по скуле, по шраму — от ногтя Рэна — уже побелевшему. По челюсти. По — губам — сомкнутым — на её ладони.
Эпилог. Восьмая весна
Сакура цвела.
Та самая, в саду Тачибана. Старая, огромная, с узловатым стволом, который Аяме помнила ладонями: кора шершавая, тёплая на солнце, с глубокими трещинами, в которых весной скапливалась дождевая вода. Дерево, под которым она умирала шесть раз. Дерево, которое видела последним прежде темноты. Белые лепестки, красные от её крови. Шесть раз.