— Останься, — сказал он. Просто. Без церемоний. — Мне нужны глаза, которые видят цифры. Мои — видят людей. Но с цифрами я — посредственен, и это знает каждый интендант в армии.
Она — осталась.
С того дня — это стало ритуалом. Утро: он уезжал. День: она читала, считала, сверяла, находила — несовпадения, странности, нити, за которые можно тянуть. Вечер: он возвращался, садился рядом — плечо к плечу, — и слушал. Что она нашла. Что заметила. Какие пометки — его — она прочитала (он не злился; кажется — ему нравилось, что она читает; кажется — ему нравилось быть прочитанным). Они спорили — о поставках, о людях, о политике. Она знала больше, чем должна была (пять жизней при дворе — невозможный опыт), и он — замечал. Не спрашивал — откуда. Принимал. Как — данность. Как — её.
Ночь: его руки. Его рот. Его тело — в темноте, в тишине, в их общем запахе, который стал уже привычным, уже домашним, уже — необходимым. Каждую ночь — иначе: он учил её тело (новое, молодое, отзывчивое), и она — позволяла. Позволяла — ему вести, решать, находить. И — направляла. Незаметно. Разумом, который помнил — что нравится, что — нет, как — лучше, где — сильнее. Этого тела он касался впервые; но Аяме — знала себя пять раз. Знала — свои слабости. И — подставляла их ему: здесь, так, вот тут, — не словами, а движением, вздохом, изгибом спины, — и он — читал. Как стратегическую карту. Как всегда.
Глава 28. Вторая ночь
Он работал.
Поздний вечер — десятый день их брака — и Кацуро сидел за столом в кабинете, освещённый двумя фонарями, склонённый над картой северных укреплений, с кистью в правой руке и чашкой остывшего чая — в левой. Волосы — стянуты небрежно, наспех, несколько прядей выбились и падали на лоб, и он — не замечал, не убирал, слишком погружённый в линии и цифры. На нём — домашнее кимоно, тёмное, расхлёстнутое у горла: воротник сбился, обнажив ключицу и начало того шрама, который Аяме уже знала на ощупь, который трогала губами каждую ночь, как талисман, как — доказательство, что он жив.
Аяме стояла в коридоре — босая, в ночном шёлке, с распущенными волосами — и смотрела на него через приоткрытую дверь. Минуту. Может быть — дольше. Смотрела — на его руки, на кисть между пальцами, на наклон головы, на морщину между бровями, на эту ключицу — и чувствовала, как внутри поднимается что-то, не похожее на нежность. Нежность — была утром, когда он поправлял ей волосы в коридоре. Нежность — была вчера, когда она заснула на его плече над документами, и он перенёс её на футон, и она проснулась — уже укрытая, уже в тепле, с его рукой на пояснице. Нежность — была привычной, понятной, ручной.