— Я здесь.
Шорох ткани, шагов. Он опустился рядом, на футон. Не лёг — сел. Она чувствовала тепло его тела и дрожь — едва уловимую, мелкую. Его дрожь. Кацуро Минамото, генерала, чьи руки не дрожали в бою ни разу.
— Я вспомнил, — сказал он.
Два слова. Тихих. И под ними — бездна.
— Всё? — прошептала она.
— Всё.
Тишина. Темнота. Его дыхание, рваное. Её — замершее.
— Твои волосы, — сказал он в темноту, не ей и ей одновременно — как произносят вслух, чтобы убедиться в реальности. — Как пахли утром. Когда просыпался раньше тебя и лежал, и смотрел, и боялся дышать, чтобы не разбудить. Твой смех у реки летом. Когда я обрызгал тебя — нарочно — и ты визжала, и смеялась, и швырнула в меня сандалию...
Замолчал. Резко. Аяме в темноте протянула руку, нашла его руку на колене, сжатую в кулак так, что костяшки — каменные.
И мокрую. Липкую. Тёплую. С металлическим запахом.
— Кацуро, — быстро, тревожно, обхватив его руку обеими своими. — Что ты...
— Стакан, — коротко. — В кабинете. Не заметил.
Она поняла, не видя: он сжал — пока вспоминал. Сжал так, что стекло лопнуло, осколки впились в ладонь. Его сила — огромная, тренированная — и хрупкий стакан, не имевший шанса.
— Дай мне, — мягко и властно. Потянула его руку к себе, развернула ладонью вверх. Провела пальцами — осторожно — ища осколки. Нашла один — маленький, торчащий. Вынула аккуратно. Он не вздрогнул. Оторвала полосу от нижнего кимоно — белая ткань на его ладонь, обматывая туго. Привычные движения — за шесть жизней научилась.
— Шесть раз, — сказал он, пока она перевязывала. — Шесть раз я был рядом. И не спас.
Глава 48. Под сакурой — иначе
День выдался жарким.
Первая настоящая жара — летняя, густая, неподвижная — накрыла Кёхану к полудню, и город притих под ней, как зверь, прижавшийся к земле. Даже ветер замер: ни одна ветка не шевелилась в саду поместья Минамото, ни один лист не вздрагивал на той огромной старой сакуре, что стояла в центре — раскидистая, тёмная, густо-зелёная. Просто дерево. В зелёных листьях, без единого лепестка, без единого намёка на белое. Обыкновенное летнее дерево — клён, вишня, что угодно — если не знать. Если не помнить.
Они оба помнили.
Аяме пришла в сад первой — ближе к вечеру, когда жара чуть спала и тени удлинились. Встала под кроной — в пятнистой тени зелёных листьев — и смотрела вверх. На ветви, которые весной гнулись под тяжестью белых гроздьев. Которые каждый год, каждую весну, в каждом кругу — были последним, что она видела перед темнотой. Сейчас они были просто ветвями, покрытыми листвой, и на них сидели цикады, и пели, и ничего не знали о том, сколько раз под этим деревом проливалась кровь.