Кацуро — заметил на второй день. Вернулся из ставки — раньше обычного, как всё чаще в последние недели (он возвращался раньше; она замечала; не спрашивала — почему; боялась ответа; боялась — что ответ будет «потому что хочу быть рядом с тобой», и тогда — что делать с этим, когда через двенадцать дней — сакура?) — и нашёл её в кабинете, за закрытыми ставнями, в полумраке, при свечах. Середина дня — а она сидела при свечах, как в ночи.
— Душно, — сказал он. Не — вопрос. Констатация. Потянулся — к ставням. Открыть.
— Не надо, — быстро. Слишком быстро. Аяме услышала себя — и поморщилась внутренне. Слишком — резко. Слишком — очевидно. — Голова болит. От света — хуже.
Он — остановился. Рука — на ставне. Повернулся — к ней. Посмотрел. Тем взглядом, от которого ей всегда хотелось отвернуться, потому что он — видел. Читал. Как карту. Как — всегда.
— Второй день, — сказал он. Негромко. — Ты не выходила вчера. Не выходишь сегодня. Ставни закрыты. Ты — бледная.
— Весна, — ответила Аяме. С улыбкой. С той лёгкой, ироничной, чуть уставшей улыбкой, которую она отточила за пять жизней: идеальная маска. — Я плохо переношу смену сезонов. Всегда — так. Мигрени, слабость. Через неделю пройдёт.
Ложь — безупречная. Правдоподобная. Проверяемая: весенние мигрени — обычное дело для женщин, любой лекарь подтвердит. И — Кацуро не мог знать, что это неправда. Он знал её — месяц. Один. Не пять жизней. Не — вечность. Один — короткий, ослепительный, медовый месяц. Откуда ему — знать, как она переносит весну? Откуда — догадаться, что за закрытыми ставнями — не мигрень, а ужас?
Глава 32. Рэн — ближе
Он пришёл — в полдень. Без предупреждения, без приглашения, без церемонного письма на гербовой бумаге, как полагалось между домами, — просто появился: у ворот, с двумя слугами, с лаковой коробкой в руках, с улыбкой — мягкой, располагающей, безупречной. Хана доложила: «Фудзивара-сама просит аудиенции у госпожи». Не у господина. Кацуро — уехал на Совет утром, и Рэн — знал. Знал — что уехал, знал — когда вернётся, знал — что Аяме одна в поместье с прислугой и охраной.
Аяме — приняла. Потому что отказать — невозможно; потому что Фудзивара — второй по силе дом после Минамото, и дипломатия требует вежливости, даже когда руки дрожат от недосна и под глазами — тени, которые не скрыть пудрой. Потому что — Рэн Фудзивара, при всей его внезапности, — не был угрозой. Не ощущался — угрозой. Не был — тем, кого стоило бояться. Пять жизней научили Аяме чувствовать опасность — кожей, затылком, тем безымянным чутьём, которое спасало (не от ножа — от другого: от плохих браков, от неверных союзов, от людей, чьи улыбки пахли ядом). И — рядом с Рэном — это чутьё молчало. Спокойно, ровно, тихо. Как рядом с мебелью. Как рядом с — ничем.