И тогда его глаза изменились, не Идэ, а Кацуро. Что-то сдвинулось в них, как сдвигается стрелка компаса, нашедшая наконец свой север. Генеральская сталь растворилась, военная жёсткость ушла, и за ней открылось то, чего Аяме не видела ни разу за все шесть жизней, и это было похоже на то, как открывают ставни в тёмном доме и свет заливает комнату разом, всю, до последнего угла. Его глаза наполнились чем-то огромным, древним, безбрежным, чем-то, чего не бывает в глазах человека, прожившего одну-единственную жизнь.
Мироздание отпустило свою хватку, потому что контракт исполнялся и последняя цена уплачивалась прямо сейчас, его кровью на белых лепестках. Забвение стало ненужным, потому что незачем стирать память тому, кто уходит, и в этом была самая жестокая милость из всех: вернуть ему всё, каждое воспоминание, каждый утерянный день, каждую украденную жизнь, вернуть в те минуты, которых осталось так мало, что считать их было бессмысленно.
— Аяме, — произнёс он, и голос стал другим, мягким, молодым, лишённым командирского нажима, голосом мальчика двадцати одного года, которого она не знала и не помнила, потому что его вычеркнули из её памяти вместе со всей первой жизнью. — Ты смеялась у реки, летом, и бросила в меня сандалию.
Эпилог. Восьмая весна (Версия без ХЭ)
Сакура цвела, та самая, в саду Тачибана, старая, огромная, с узловатым стволом, который Аяме помнила ладонями лучше, чем собственное лицо. Кора была шершавой и тёплой на солнце, с глубокими трещинами, куда весной набиралась дождевая вода, и это было дерево, под которым она умирала шесть раз, и дерево, под которым он умер один раз, единственный, потому что для него, в отличие от неё, не было ни второго шанса, ни третьего, ни шестого.
Лепестки кружились в тёплом воздухе, невесомые, белые, чистые, ложились на дорожки, на мох, на каменные фонари, на её волосы и на маленькую тёмную голову, прижатую к её плечу. Мальчик родился зимой, в самую длинную ночь года, когда снег засыпал сад и сакура стояла чёрным скелетом на фоне белого неба, и он кричал громко и сердито, будто возмущался тем, что мир, в который его позвали, оказался таким холодным и пустым. Она плакала, и Хана плакала, и даже Идэ, огромный каменный Идэ, который остался при ней, потому что это был последний приказ его генерала, даже он отвернулся к стене и долго стоял так, не оборачиваясь.
У мальчика были его глаза, тёмные, внимательные, серьёзные не по-младенчески, и иногда он смотрел на неё из колыбели, снизу вверх, и она видела на дне его взгляда что-то древнее и неубиваемое, что-то, что привело его отца к сакуре семь раз вслепую, без памяти, без причины, просто потому что часть его знала дорогу даже тогда, когда всё остальное было стёрто. Она назвала мальчика так, как назвала бы в первой жизни, если бы успела, если бы нож не вошёл раньше, чем имя обрело голос.