Ветер переменился.
Запах — сладкий, нежный, невозможный — коснулся лица. Аяме подняла голову — и увидела: лепестки. Розовые, бледные, невесомые — летели через сад, несомые ветром от тех трёх деревьев, которых она избегала. Летели — и падали. На траву. На воду. На её рисунок — на незаконченную глицинию, на мокрую бумагу, прилипая к краске, становясь частью.
Глава 18. Тренировка
Она попросила за обедом — между вторым блюдом и чаем, в том промежутке разговора, когда Кацуро откладывал свитки и становился просто человеком напротив, а не генералом с донесениями.
— Научите меня, — сказала Аяме. Голос — ровный, спокойный, с той мерой прямоты, которую он, кажется, ценил. — Обращаться с оружием.
Кацуро поднял взгляд от чашки. Не удивился — или не показал удивления. Смотрел на неё — несколько секунд — с тем своим выражением, которое Аяме уже начинала каталогизировать: наклон головы, чуть прищуренные глаза, пауза перед ответом. Оценка. Не осуждающая, не снисходительная. Просто — оценка: зачем, почему, что за этим стоит.
— Зачем? — спросил он. Не «женщине не пристало» — другие сказали бы так, другие из тех мужчин, которых Аяме знала в пяти жизнях. Он — спросил «зачем». Вопрос — к мотиву, не к праву.
— Хочу уметь защитить себя, — ответила Аяме. Правда — в каждом слове. Неполная правда — потому что полная звучала бы иначе: «хочу, чтобы в следующий раз, когда нож войдёт под рёбра, у меня была хотя бы возможность — отбиться. Развернуться. Увидеть лицо.» Но неполная правда — не ложь. И он это — принял.
— Меч — долго, — сказал Кацуро. Задумчиво. — Годы. И телосложение... — он скользнул взглядом — быстро, профессионально, но от этого «быстро» что-то в животе Аяме сжалось непрошенно. — Вам нужно дистанционное. Лук. Или — нагината, но это тоже долго. Начнём с лука, если согласны.
Если согласны. Опять — выбор. Опять — её.
— Согласна, — сказала Аяме.
На следующее утро, после завтрака — он привёл её во двор.
Не в парадный — в задний, малый: вытянутый прямоугольник между конюшнями и северной стеной, вымощенный утрамбованной землёй, с мишенями у дальнего конца — тюки соломы, набитые плотно, с нарисованными кругами. Тренировочный двор. Место, где пахло потом и железом и чем-то ещё — мужским, рабочим, живым.
В этот час — пустой. Кацуро распорядился — или само так вышло, Аяме не знала, — но они были одни. Только двое. И утро — серое, холодное, с низким небом и обещанием снега.
Он принёс лук — не боевой, учебный: легче, короче, с тетивой, натянутой мягче. Протянул ей. Аяме взяла — обеими руками, ощущая вес, гладкость дерева, запах лака. Лёгкий — но не игрушечный. Настоящий.