Глава 21. Ёширо
Приём при дворе — зимний, предновогодний, один из тех ритуалов, которые империя исполняла с неизменностью восхода: каждый год, каждый декабрь, каждый раз — одинаково. Фонари. Музыка. Шёлк. Сотни лиц — знакомых и незнакомых, важных и ничтожных, опасных и безразличных. Всё — как всегда. Всё — как в каждом из шести кругов, потому что империя не менялась, менялась только Аяме.
Она стояла рядом с Кацуро — на полшага позади, как подобало невесте, в кимоно цвета зимней сливы, с волосами, уложенными Ханой в сложную конструкцию из гребней и шпилек, с лицом, на котором лежала правильная маска: спокойствие, достоинство, лёгкая отстранённость. Будущая жена Минамото Кацуро. Дочь дома Тачибана. Женщина, которой нечего скрывать и нечего бояться.
Кацуро представлял её — коротко, точно, с той экономией слов, которая была его стилем: «Тачибана Аяме, моя невеста.» Не «будущая жена» — «невеста.» Слово — мягче, ближе, теплее, чем требовал протокол. Аяме отметила. Каталогизировала. Спрятала — в ту папку, которая росла с каждым днём и которую она боялась открывать.
Зал — огромный, с потолками, теряющимися в полутьме, с колоннами, увитыми зимними ветвями. Люди — перемещались, как фигуры в сложной игре: поклоны, шёпот, смех, звон чашек. Аяме знала этот танец — знала наизусть, до последнего жеста, до последней интонации. Шесть жизней при дворе. Шесть кругов — одних и тех же лиц, одних и тех же слов, одних и тех же интриг, меняющих форму, но не суть.
Кацуро ушёл — ненадолго, к группе военных у северной стены, где шёл разговор, требующий его присутствия. Коснулся её локтя — мимолётно, почти незаметно для окружающих, но достаточно для неё — и сказал тихо: «Я скоро.» Ушёл. Она осталась — у столба, с чашкой сливового вина, с маской на лице и с ощущением фантомного тепла на локте.
И тогда — увидела его.
Ёширо Асано вошёл в зал — как всегда входил, в каждом из кругов, где Аяме его знала: широко, уверенно, заполняя собой пространство. Высокий — выше Кацуро на полголовы. Широкоплечий — но иначе, чем Кацуро: не тяжело, а размашисто, с юношеской щедростью тела, которое ещё не знает пределов. Красивый — откровенно, ярко, без оговорок: резкие скулы, тёмные глаза, волосы — чёрные, густые, стянутые шнуром небрежно, словно наспех, словно он не считал нужным тратить время на причёску (и не считал — Аяме знала). Молодой генерал. Восходящая звезда дома Асано. Двадцать три года — и уже командует авангардом северной армии.
В этом круге — они незнакомы. Он не знал её лица. Она — знала его. Каждую линию, каждый шрам (тонкий, над левой бровью — от тренировочного меча, полученный в четырнадцать лет, он рассказывал ей об этом — в другой жизни, в другой постели, в другом мире, который закончился ножом и лепестками).