Счастье. Обыкновенное. Огромное. Незнающее — себе цены.
А потом —
Весна.
Она — поехала. К отцу. В усадьбу Тачибана. Три дня — «я скоро, не скучай, три дня». Его лицо — в воротах — недовольное, ворчливое — «три дня — долго» — но — улыбающееся. Его рука — помахавшая. Его — фигура — уменьшающаяся — за спиной — в окошке паланкина.
Усадьба. Отец — постаревший, тихий. Чай. Разговоры. Вечер. Утро. Второй день. Сад — в цвету — сакура — белая — прекрасная — и — она — вышла — под крону — потому что — красиво — потому что — хотела сорвать ветку — для него — привезти — «смотри, какая» —
Удар.
Спина. Между лопаток. Не — больно (секунду — не больно — только — толчок — как — кто-то ударил кулаком). Потом — больно. Очень. И — колени — мягкие. И — земля — близкая. И — лепестки — белые — перед глазами — падающие — медленные — красивые. И — красное — на белом. На — её кимоно. Расплывающееся. Мокрое. Тёплое.
И — темнота.
И —
Глава 47. Его память
Она рассказывала долго.
Не на энгаве — там ветер, там открытое пространство, там мир, который мог подслушать. Внутри. В их комнате, при единственной лампе — масляной, тёплой, бросающей круг рыжего света на татами между ними. Кацуро сидел напротив, прямо, неподвижно, как на военном совете — привычка: выслушать полностью, до конца, не перебивая, обработать, ответить. Но руки его, лежащие на коленях, выдавали то, чего лицо не показывало. Сначала они были спокойны. Потом — нет.
Аяме говорила тем ровным голосом, которому научилась за шесть жизней: без дрожи, без лишних слов, без эмоций, мешающих смыслу. Излагала факты. Их первую жизнь — как историю. Вот свадьба. Вот год счастья — обыкновенного, неоценённого, растраченного щедро, как тратят те, кто не знает, что дни бывают последними. Вот его рисунок — неумелый, кривой, нежный (при этих словах его пальцы на коленях дрогнули — впервые). Вот её поездка к отцу. Вот сад Тачибана, сакура в цвету, белые лепестки. Вот нож — между лопаток. Темнота.
Вот его крик.
— Ты держал меня, — сказала она, глядя ему в глаза и не отпуская взглядом. — На коленях. В саду Тачибана. Под сакурой. Лепестки — в крови. Ты кричал моё имя, пока не сорвал голос. А потом попросил. Не богов — мироздание. Вселенную. То, что слушает, когда горе настоящее. Сказал: «Верни. Забери всё — только верни».
Тишина.
Его лицо — она читала лица шесть жизней, знала каждое микродвижение, каждую тень. Но сейчас не могла прочесть — потому что слишком много всего одновременно. Челюсть, сжатая до белых желваков. Глаза — неподвижные, с расширенными зрачками. И что-то на дне — ворочающееся, огромное, рвущееся наружу, но ещё не прорвавшееся.