— Госпожа?
Хана стояла в дверях — с подносом, на котором парил утренний рис и мисо. Аяме не слышала, как она вошла — или слышала, но не обратила внимания. Хана двигалась тихо, как все хорошие служанки, но в её тишине не было подобострастия — только привычка. Привычка не мешать, не тревожить, быть рядом — незаметно и надёжно, как тень.
— Поставь сюда, — Аяме кивнула на столик.
Хана опустилась на колени, расставила чашки. Её руки двигались уверенно, ловко — но глаза, замечала Аяме, косились на чашку с пеплом. На свечу, горящую с утра. На выражение лица госпожи, которое не подходило девятнадцатилетней девушке после первого придворного праздника.
Аяме знала этот взгляд. В каждом круге — рано или поздно — Хана начинала смотреть так: с осторожным, нежным недоумением. Как на знакомый цветок, который вдруг зацвёл не в свой сезон.
— Госпожа, — начала Хана, не поднимая глаз от подноса, — вчера на празднике... вы говорили с генералом Минамото.
Не вопрос. Утверждение. Аяме взяла палочки, подцепила рис — не из голода, из необходимости занять руки.
— Он подошёл к тем же перилам, — ответила она спокойно. — Вежливость требовала ответить на обращение.
— Конечно, — Хана кивнула. Помолчала. Потом — тем особенным голосом, которым говорят вещи, требующие храбрости: — Госпожа, простите мою дерзость. Но когда вы смотрели на него... вы не были похожи на девушку, впервые увидевшую красивого мужчину.
Аяме замерла с палочками у губ. Хана продолжала, быстро, словно боясь передумать:
— Вы были похожи на человека, который... считает шаги до края обрыва. Будто вы знали — заранее знали, — что он скажет, что сделает, куда повернётся. Вы не удивились ему ни разу. А другие девушки — они все... замирают. Краснеют. Роняют вещи. Вы — нет.
Я роняла, подумала Аяме. Я уронила веер. Но ты не видела — ты стояла слишком далеко.
— Хана.
— Простите, госпожа. Я не должна была...
— Нет, — Аяме опустила палочки. Посмотрела на служанку — прямо, открыто, с той мерой честности, которую могла себе позволить. — Ты права. Я не такая, как другие девушки моего возраста.
Тишина. Хана подняла глаза — большие, тёмные, полные того преданного, безусловного внимания, которое Аяме не заслуживала и которым дорожила больше всего на свете.
Глава 8. Вечер поэзии
Дом Асано пах корицей и старым деревом.
Аяме переступила порог и позволила себе одно мгновение — только одно — чтобы впустить это в себя: мягкий свет бумажных фонарей, золотящий ширмы с журавлями; тихий перезвон кото из дальней комнаты; шёлковый шелест кимоно, смешивающийся с приглушёнными голосами. Камерность. Интимность. Тепло — не жаркое, а обволакивающее, как вода в горячем источнике. Здесь пахло не властью, как на празднике слив, — здесь пахло утончённостью. Разница была существенной.