— И? — Кацуро смотрел на неё. Ждал. Не — подсказывая. Давая — ей — произнести.
— И — освобождается кресло, — закончила Аяме. Тихо. — В Совете пяти. Кресло, которое Тачибана занимают — двести лет. Самый слабый дом, самое уязвимое место. Любой, кто хочет расширить влияние — кто хочет второе кресло в Совете, или хочет посадить в Совет союзника, или хочет — просто — убрать конкурента — начнёт с нас. С Тачибана. С — меня.
Кацуро — кивнул. Медленно. Один раз. Подтверждая — не мысль (мысль была её), а — направление.
— Кому выгодно? — спросил он. И — взял кисть. Чистый лист — рядом со свитком. Готовый — записывать.
Аяме — закрыла глаза. На секунду. Пять жизней — пять раз она наблюдала политику Совета, пять раз отслеживала интересы домов, пять раз слушала, запоминала, анализировала (потому что знание — единственное оружие, которое переживало смерть; всё остальное — связи, деньги, союзы — обнулялось с каждым ножом; только — знание — оставалось). Она знала — расклад. Лучше, чем кто-либо. Лучше — чем сам Совет.
— Асано, — начала она. — Теоретически. У них — давний территориальный спор с Тачибана по северной границе. Но — Асано осторожны. Они не рискнут убийством, если можно решить переговорами. Тем более — пять раз. Это не их стиль, они медлительны и скупы на действие.
Кацуро — записал. Одним иероглифом. Рядом — пометка: «маловероятно».
— Хосокава, — продолжила Аяме. — Ещё менее вероятно. Хосокава — торговый дом. Им не нужно кресло — им нужны контракты. Кресло Тачибана не даст им того, чего они не могут получить деньгами. И — они слишком на виду. Слишком — публичны.
Глава 37. Третья ночь
Он вернулся — поздно. Позже обычного. Аяме слышала — как открылись ворота, как конь прошёл по двору (шаг тяжёлый, усталый — долгая дорога), как голоса охраны — тихие, короткие — обменялись паролями. Потом — его шаги. В коридоре. Быстрые, но не торопливые — целенаправленные. Шаги человека, который знает, куда идёт. К кому.
Она не спала. Сидела — при свечах, с распущенными волосами, в тонком ночном кимоно (шёлк — белый, летний, не по сезону лёгкий, — но ей было жарко; весь день — жарко; не от температуры — от внутреннего горения, от того странного лихорадочного состояния, в которое она впала после утреннего разговора, после свитка, после его улыбки — той, генеральской, холодной, от которой ей стало — не холодно, а — горячо, и стыдно за это горячо, и — не стыдно, потому что — два дня, может быть — последние, и стыд — непозволительная роскошь для тех, кто считает вдохи).
Дверь — отъехала. Кацуро — на пороге. Тёмный. Большой. Усталый — она видела это по плечам (чуть ниже, чем обычно), по тени под глазами, по движению руки, которой он провёл по лицу. Но — глаза. Его глаза — когда нашли её — не были усталыми. Они были — живыми. Горящими. С тем выражением, которое она начала узнавать за этот месяц: голод. Не — физический. Другой. Глубже.