Восьмая весна была первой без ножа и первой без него, последней в петле и первой в жизни, которую он ей оставил. Сакура цвела над ними, и белые лепестки кружились в тёплом воздухе и падали на мать и сына, невесомые, чистые, ничьей кровью не тронутые, и в этом не было ни справедливости, ни утешения, но была жизнь, просто жизнь, та самая, за которую он заплатил семью вёснами и шестью забвениями, и которую она теперь несла на руках, тёплую, тяжёлую, с его глазами и его складкой между бровей, сквозь весну, в которой больше не было ножей.