— Подарок, — сказал он, придвигая лаковую коробку. Пальцы — на крышке, чуть задержались, как будто сомневаясь, но — нет, не сомнение; жест — выверенный, создающий паузу, привлекающий внимание. — Свадебный. Запоздалый, за что — прошу прощения. Выбирал долго.
Аяме — приняла коробку. Открыла.
Веер. Шёлковый, на бамбуковых пластинах — тонких, гибких, отполированных до атласного блеска. Ткань — белая. Рисунок — ветвь сакуры. Лепестки — нежно-розовые, прозрачные, как живые, с тончайшей прорисовкой прожилок, с каплями росы, мерцающими серебром. Работа — мастерская, дорогая, изысканная.
Сакура.
Аяме — не вздрогнула. Не побледнела. Не — выдала. Пять жизней — научили. Тело — кричало (пот, тошнота, дрожь — всё то же, всё знакомое, всё — автоматическое), но лицо — молчало. Улыбка — на месте. Глаза — благодарные. Руки — спокойные (почти; чуть крепче сжала пластины; но это можно списать на восхищение).
— Прекрасная работа, — сказала она. Ровно. — Благодарю вас, Фудзивара-сама. Изысканный выбор.
— Весна скоро, — улыбнулся Рэн. Легко. Невинно. Как — о погоде. — И я подумал — что может быть лучше для молодой жены, чем напоминание о самом прекрасном времени года? Сакура в поместье Минамото, говорят, особенно хороша. Старые деревья, редкие сорта — Минамото-сама, я слышал, гордится своим садом.
Он — не гордится, подумала Аяме. Он не заходит в сад. Не замечает деревьев. Сад — для него — фон, не предмет гордости. Откуда — ты это взял, Рэн? От кого — услышал? Или — придумал? Или — знаешь этот сад лучше, чем должен?
Мысль — мелькнула и ушла. Не зацепилась. Не — осталась. Потому что Рэн — уже говорил дальше, уже перешёл к другому — к новостям Совета, к смене торгового интенданта, к слухам о помолвке Асано, — и его голос — негромкий, приятный, льющийся — заполнял пространство, и тревога — рассеивалась, растворялась, отступала.
— Кстати, — он произнёс, между делом, как бы случайно, как бы между двумя глотками чая. — Не скучаете ли вы? Одна в поместье — целыми днями. Минамото-сама, насколько я знаю, уезжает рано — на Совет или в ставку... Для женщины, привыкшей к обществу, это может быть — утомительно.
Глава 33. Трещина
Это случилось вечером — на седьмой день до предполагаемого цветения. Ветер — южный, тёплый, тот самый, которого она боялась, — дул с полудня, и Аяме чувствовала его даже сквозь закрытые ставни: по запаху, просачивающемуся в щели (земля, влага, сладость — та самая, предвесенняя, от которой сводило зубы), по звуку — мягкому, настойчивому постукиванию ветвей о стены дома. Ветви — с бутонами. Бутоны — розовые, набухшие, готовые. Ещё день-два тепла — и лопнут. Ещё день-два — и лепестки.