Первая жизнь вернулась к ней по частям, осколками, в те долгие месяцы после его ухода, когда живот рос, а мир вокруг казался оглушительно тихим. Река и смех, рисунок и свадьба, год обыкновенного, огромного, незнающего себе цены счастья, всё это хлынуло обратно, как вода в сосуд, из которого её когда-то выплеснули, и хлынуло именно тогда, когда возвращать это было уже некому.
Сейчас она стояла под кроной с мальчиком на руках, пятимесячным, тёплым, тяжёлым, настоящим, крепко спящим, с маленьким кулаком у её ключицы. Лепестки садились ему на тёмные волосы, и она не смахивала их, позволяла, потому что лепестки были просто лепестками, впервые за восемь вёсен просто лепестками, не ножом, не кровью, не темнотой, не пробуждением на том же футоне в том же теле. За спиной никого не было, ни тяжёлых шагов по гравию, ни рук, обнимающих сзади, ни подбородка на макушке, ни голоса, говорящего «красивая» ей в волосы, и эта пустота за спиной была такой осязаемой и плотной, что иногда, в плохие ночи, Аяме казалось, что она тоже умерла под той сакурой и просто ещё не заметила.
Мальчик шевельнулся во сне и нахмурился, и его губы поджались, и на его лице проступило выражение до того похожее на отцовское, та самая складка между бровей, та самая сосредоточенность, которая появлялась, когда Кацуро думал о чём-то важном, что у неё перехватило дыхание. Аяме прижала губы к его маленькому тёплому лбу, пахнущему молоком и весной, и слёзы, которых она не ждала, которые она научилась не пускать за месяцы тишины и ночных кормлений, вдруг пришли сами, тихие, негорячие, похожие не на горе, а на что-то другое, на что-то, чему она пока не нашла названия. Она прошептала в его волосы слова, которые мальчик не слышал, но которые нужно было произнести, хотя бы раз, хотя бы здесь, хотя бы сакуре: «Он рисовал меня, паршиво, кривыми линиями, и это был лучший рисунок во всех моих жизнях».
Лепесток упал на её щёку, невесомый, прохладный, скользнул вниз, по скуле, по подбородку, и лёг мальчику на сжатый кулак. Ветер качнул ветви, крона зашумела тихо над ними, и тень и свет легли рябью на их лица, на белое кимоно, на маленькую тёмную голову и на её волосы, в которых запутались лепестки. И на одну секунду, на одну-единственную секунду, ветер лёг ей на спину, между лопаток, туда, куда шесть раз входил нож и куда он положил ладонь в их единственную ночь, как печать, как щит, как обещание, что «здесь больше никогда». Просто ветер, тёплый, весенний, ничего больше, и Аяме закрыла глаза и позволила ему побыть на её спине ещё одно мгновение, прежде чем он ушёл.