Аяме села рядом, приняла чашку сливового чая и слушала. Это было то, что она умела лучше всего — слушать. Пять жизней научили её извлекать из пустой светской болтовни крупицы настоящей информации, как золото из речного песка.
— ...а Фудзивара-доно в этом году требует расширения торговых привилегий для своего клана. Совет ещё не решил, но говорят, что Минамото-доно настроен против...
— ...слышали? Генерал Минамото отклонил три предложения о браке за последние полгода. Три! Дочь Хосокава, племянницу Асано и даже — говорят шёпотом — кого-то из императорского дома...
— Может быть, он предпочитает мужчин? — хихикнула кузина.
— Тише! — жена наследника шлёпнула её веером по руке. — Если его люди услышат...
Аяме пила чай, и лицо её не выражало ничего, кроме вежливого внимания. Но внутри — каждое слово ложилось на место, как фишка на игровую доску. Кацуро не женат. Отклоняет предложения. Конфликтует с Фудзивара по торговым вопросам. Совет расколот. Всё это она знала из прошлых кругов — но подтверждение в этом, живом, настоящем моменте было необходимо. Каждый круг начинался одинаково, но мелочи менялись — течения при дворе сдвигались, как русло реки после дождя. Нужно было убедиться, что карта верна.
Она поблагодарила женщин — мягко, с должной скромностью — и двинулась дальше.
Вторая остановка — у пруда с карпами, где группа молодых мужчин играла в поэтическую игру: один начинал строку, другой должен был закончить. Аяме не подошла — остановилась поодаль, у перил, якобы любуясь рыбами. Но слушала. Голоса — громкие, молодые, подогретые вином:
— ...а Минамото-доно сказал в Совете: «Если дом Фудзивара хочет торговать — пусть торгует. Но если хочет править — пусть сначала научится воевать.»
— Он так сказал?! При Тадамасе-доно?!
— При нём! Тот побелел, говорят, как сливовый цвет.
Смех — молодой, восхищённый. Аяме чуть улыбнулась. Кацуро Минамото не боялся создавать врагов. Это было либо безрассудством — либо силой, которая в безрассудстве не нуждалась. Пять жизней наблюдений подсказывали ей: второе. Он был достаточно силён, чтобы говорить правду в лицо — и достаточно умён, чтобы знать, когда эта правда работает лучше любой дипломатии.
Она чуть повернула голову — и увидела его.
Он переместился. Больше не стоял у мостика — теперь шёл по дорожке вдоль пруда, один. Офицеры остались где-то позади. Он двигался неспешно, с чашей в руке — тёмная фигура на фоне белых слив, и каждый встречный чуть отступал, чуть кланялся, чуть подавался в сторону. Не от страха — от уважения. Или от того инстинкта, который заставляет людей уступать дорогу тем, кто привык идти прямо.