Она не ушла.
— Не спится, — сказала. И села — рядом. Не вплотную — на расстоянии руки. Достаточно далеко для приличия. Достаточно близко для того, чтобы чувствовать его тепло — в холодном ночном воздухе — как границу, как магнит, как обещание.
Молчание. Не тяжёлое — не то, которое нужно заполнять. Другое. Живое. Дышащее. Из тех, что бывают между людьми, которые уже сказали — телами, взглядами, жестами — больше, чем слова способны вместить, и теперь — просто рядом. В ночи. В тишине. В запахе цветов, от которых кружится голова.
Кацуро заговорил первым. Не сразу — через минуту, или две, или десять; время — странное ночью, текучее, ненадёжное.
— На приёме, — сказал он. Медленно. Подбирая слова — или решаясь. — Тот генерал. Асано. Вы смотрели на него.
Не вопрос. Констатация. Без упрёка — но с чем-то за ней, за этой констатацией, с чем-то, что он прятал в ровности тона, в нейтральности формулировки.
— Да, — ответила Аяме. Правда — всегда проще. — Смотрела. Мне показалось... что я его знаю. Ошиблась.
Кацуро молчал. Секунду. Две. Потом — повернул голову. Посмотрел на неё — в полутьме, в лунном свете (луна — узкая, зимняя, серебряная — висела над соснами, давая ровно столько света, чтобы видеть лица, но не выражения). Посмотрел — долго. С тем взглядом, который она не умела классифицировать, который не вписывался ни в одну из её категорий: не оценка, не подозрение, не желание. Что-то — поверх. Глубже. Больнее.
— Почему я? — спросил он. Тихо. Так тихо, что Аяме — на мгновение — не была уверена, что услышала. Что — не придумала. Что это — не её собственный вопрос, заданный ей же ночной тишиной. — Из всех людей при дворе. Из всех — кому вы могли предложить этот союз. Почему — я?
Вопрос — простой. Законный. Тот, который должен был прозвучать — давно, в первый день, в первый час, когда она пришла к нему с предложением, невозможным в своей прямоте. Не прозвучал — тогда. Прозвучал — сейчас. Ночью. На веранде. Когда между ними — расстояние руки и запах ночных цветов и всё то, что копилось — с тренировки, с конюшен, с взгляда через зал.
Аяме молчала. Потому что — правда. Правда — невозможна. Правда — звучит как безумие: «потому что вы — рядом каждый раз, когда я умираю, и я не знаю — враг вы или спасение, и единственный способ выяснить — быть ближе, быть рядом, быть вашей.» Правда — нечеловечна. Правда — из шести жизней и пяти смертей. Правда — не для этой ночи.
Но и ложь — невозможна. Не — сейчас. Не — ему. Не — с его голосом, тихим и уязвимым, не — с его вопросом, который стоил ему больше, чем он показывал.