Аяме стояла — в ночном кимоно, тонком, белом (снова — белое; день невесты — бесконечно белый), с распущенными волосами, с вымытым лицом — без пудры, без краски, без фарфоровой маски. Настоящая. Голая — не телом, но лицом. И — ждала.
Пять жизней, думала она. Пять тел. Ёширо — в четвёртом круге. Хосокава — в третьем. Мальчик из деревни — во втором, тот, чьё имя она уже не помнит, только руки — неловкие, торопливые, мокрые от пота. Она знала — что такое мужское тело. Знала — что такое удовольствие, и боль, и скука, и нежность. Пять жизней опыта — в девятнадцатилетнем теле, которое не знало ничего. Которое — ни разу. Которое — впервые.
Странность — этого. Разрыв — между тем, что знал разум, и тем, что знала кожа. Разум — помнил. Кожа — нет. Это тело — чистое, нетронутое, девятнадцатилетнее — откликалось иначе: острее, ярче, как новый инструмент, ещё не привыкший к руке музыканта. И — страх. Не разума (разум знал: не страшно, не больно, не опасно). Тела. Тело — боялось. Мышцы — напряжены. Дыхание — поверхностное. Сердце — быстрое.
Шаги — за дверью. Лёгкие для такого большого мужчины. Привычка — двигаться бесшумно, привычка воина, привычка человека, который выживал в местах, где шум — смерть. Дверь — отодвинулась. Тихо. Он вошёл.
Кацуро — тоже в ночном: тёмное кимоно, простое, без гербов и вышивки. Волосы — распущены, как тогда, на веранде. Лицо — спокойное. Или — спокойное на первый взгляд. На второй — Аяме видела: напряжение. В челюсти, в линии шеи, в том, как он остановился — у двери, не подходя, давая ей — пространство. Время. Выбор.
Он задвинул дверь. Повернулся — к ней. И — не двигался. Стоял. Смотрел. Глаза — тёмные, в медовом свете фонаря — почти чёрные. И — то, что она видела в храме: то выражение, глубже желания, больше нежности. То, которому не было названия.
— Если хочешь — не сегодня, — сказал он. Тихо. Ровно. Серьёзно. — Нет спешки, Аяме.
Она слышала — что за этими словами. Не равнодушие. Контроль. Тот самый — стальной, генеральский, который держал его на расстоянии недели, месяцы. Он — хотел. Аяме видела: в развороте плеч, в сжатых кулаках, в том, как он стоял — неподвижно, слишком неподвижно. Хотел — и держал себя. Для неё. Чтобы — ей решать.
Ёширо — не спрашивал, подумала она. Не с обидой — с констатацией. Ёширо — сгорал. Красиво, ярко, не оставляя места для вопроса «хочешь ли». Потому что — конечно хочешь. Он — огонь. Кто не хочет огня?
Кацуро — спрашивает. Стоит — в двух шагах — и ждёт. С этим лицом, с этими руками, с этим «если хочешь — не сегодня». И это — страшнее огня. Потому что выбор — тяжелее захвата. Потому что «да», сказанное свободно, — обязывает. Больше. Глубже. Навсегда.