Вжик. Мелкая, отливающая золотом латунная пыль медленно оседала на зеленом сукне стола.

Липатов сидел сгорбившись, плотно сжав губы. Пальцы, привыкшие держать тонкий цанговый карандаш и выводить идеальные радиусы на ватмане, до побеления костяшек вцепились в кусок грубой инструментальной стали. Перед конструктором лежал тот самый идеологический монолит — эмалированный щит. Края тяжелой бляхи оказались отштампованы настолько отвратительно, что при первой же попытке приложить её к гладкому полистиролу корпуса она оставила на пластике глубокую, уродливую царапину.

Теперь Липатов вручную, миллиметр за миллиметром, снимал фаску.

— Сергей Дмитриевич, ты мне сейчас всю логику на шине собьешь своими децибелами, — донеслось из противоположного угла комнаты.

Там, за баррикадой из распечаток и спутанных проводов, кипела совершенно иная жизнь. Пространство лаборатории словно раскололось на две непересекающиеся эпохи.

У дальнего стола Евгений Громов жестко бил по клавишам. Олег Тимофеев вглядывался в круглый зеленоватый экран осциллографа, подкручивая ручки синхронизации. Они отлавливали сбои. Ловили те самые неуловимые микросекунды, когда процессор обращался к памяти, а контроллер прямого доступа пытался нагло перехватить управление шиной.

Олег чуть сдвинул щуп на макетной плате. На экране осциллографа дернулась и замерла прямоугольная гребенка импульсов.

— Видишь? — Тимофеев ткнул пальцем в стекло. — Фронт сигнала HOLD завален. Твоя программа слишком быстро бросает запрос. Железо не успевает перевести буферы в высокоимпедансное состояние. Процессор еще держит шину, а контроллер уже льет туда данные. Коллизия.

Громов не отрывал горящего взгляда от своего монитора.

— Я не могу ставить программную задержку, Олежа. У меня процедура чтения сектора дискеты рассыплется. Если я пропущу такт шпинделя, я потеряю байт. Сделай мне аппаратное прерывание. Заставь свою железку ждать.

Они говорили на языке будущего. Прямой доступ к памяти, арбитраж системной магистрали, асинхронный обмен данными. В этом пыльном владимирском НИИ два инженера на коленке реализовывали архитектурные принципы, которые в западных лабораториях сейчас выверяли целые корпоративные отделы. Они заставляли советский кремний работать на пределах физических возможностей, перенося полноценную дисковую операционную систему на свое железо.

Алексей мысленно перевел взгляд с экрана осциллографа на схему, раскинутую поверх стола. В его голове эта архитектура уже давно работала как единый, безупречный механизм. Единая системная магистраль, которую он пробивал с таким трудом, сейчас доказывала свою жизнеспособность. Процессор, наконец-то получивший нормальную обвязку, должен был стать полноправным хозяином положения, а не просто молотилкой для цифр. Внедрение аппаратного арбитража с сигналами HOLD и HLDA было не просто техническим трюком — это был концептуальный переход на новый уровень, где узлы системы договаривались между собой, а не конфликтовали за ресурсы.